Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

– Я скажу тебе кое-что еще, – сказал другой. – Сдается мне, вот это, на лампе – не красная краска.

Я не стала слушать дальше, а повернулась, чтобы уйти – и увидела на другом конце подземного перехода Тоню, которая тоже подслушивала. Она заметила меня и убежала.

Итак, я знаю, кто унес мышей из класса, и, кажется, знаю, почему в ту ночь она выглядела так, словно ее стошнило, но я не хочу с ней разговаривать, чтобы выяснить наверняка. Я бы хотела рассказать миссис Чандлер, но мы договорились ни с кем не говорить про подземный переход, а Джун ужасно расстроится, если узнает про мышей. Ее старшая сестра снова дома, но не выходит на улицу по ночам и все время трясется. Я думаю, Тоня может все это прекратить, потому что скоро каникулы. Только вот на днях слышала, как она кое-что ляпнула на детской площадке. Возможно, просто хвасталась, так как вся напыжилась от гордости и поглядывала на полицейского, стоявшего у подземного перехода, так, словно хотела, чтобы он исчез. Она заявила:

– Знали бы вы, что Папа-капа-петель сделал со мной.

Малыш

Когда старушка подошла к магазинам, Даттон немного отстал. Хотя он держал руки как можно глубже в карманах, они дрожали. Все в порядке, сказал он себе, держись позади. Последнее, что тебе нужно – это чтобы она заметила тебя сейчас. Впрочем, он понимал, что медлит, так как теряет самообладание.

Ноябрьский ветер, налетая из переулков, встряхивал его. Торопливо пересекая очередной перекресток, вжимая в воротник дрожащую голову, он невольно вглядывался в дверные проемы, выискивая Томми, Мод или даже старину Фрэнка – кого угодно с бутылкой. Но никто не сидел, прислонившись к выкрашенным тусклой краской дверям, никто не пристроился под замурованными окнами; ничто не шевелилось, кроме комков промокшей бумаги и листьев. Нет, подумал Даттон, пытаясь обрести власть над своим разумом, прежде чем тот начнет дрожать, как и тело. Он не для того оставался трезвым так долго, чтобы сорваться сейчас, когда был так близок к тому, ради чего перестал пить.

Она оторвалась; между ними было уже четыре квартала. Маловато. Лучше нырнуть в ближайший переулок, пока она не обернулась и не увидела его. Но тогда хозяин какого-нибудь магазинчика может заметить, как он прячется, и вызвать полицию. Или она куда-нибудь свернет, пока он будет в переулке, и он ее потеряет. Сквозь щетину на щеках ползли капли пота; Даттон весь покрылся испариной, но не мог понять, жарко ему или холодно. Он заковылял быстрее, догоняя старуху, но через несколько шагов притормозил. Еще немного, и она могла на него взглянуть.

Страх пронзил его разрядом электрического тока, как будто пленка пота на коже приманила молнию. Он заставлял себя таращиться в витрины и наружные прилавки: водяные каштаны, стручковые перцы, баклажаны, дхал – такие названия были написаны на маленьких табличках на палочках, но все эти слова были ему чужими и не помогали собраться с мыслями. Трепетание крошечных ценников раздражало не меньше, чем зудящие щеки.

Затем Даттон услышал детскую коляску. Завывание ветра приглушало звук, но ошибки быть не могло. Он слишком часто слышал, как этот же звук приближается к дому и затихает в комнате этажом ниже. Скрежет ржавого металла прерывался коротким взвизгом, а потом все повторялось снова и снова. Это и была его цель, причина, по которой он оставался трезвым целую ночь. Он свел карманы пальто вместе, надежнее прижимая к груди спрятанный под одеждой железный прут.

Она добралась до болотистого лабиринта и руин за магазинами. Наконец-то! Даттон бросился бежать. Прут колотил его по груди, оставляя синяки. Прикосновение брючин к коже напоминало наждачку, икры ныли, но он все равно бежал, спотыкаясь, мимо угрюмых покупателей, вызывающе веселых продавцов, всей этой бесконечной уличной торговли, в которой ощущалось что-то призрачное. Как только она окажется подальше от магазинов, возле одного из полуразрушенных домов, он ее настигнет. Даттон тут же остановился, обливаясь потом. Ничего не выйдет.

Он стоял и безрадостно смеялся над самим собой, атакованный летающими газетами. Собрался убить старуху, да? Это он-то, не способный продержаться на любой должности дольше недели? Он, годами знавший всё про себя и работу – задолго до того, как служба социального обеспечения нехотя с ним согласилась? Он, чьим единственным достижением было еженедельное пособие, которое выдавали на почте? Он собирался ее убить?

Голос разума напоминал голос его матери. Напоминал слишком сильно, чтобы окончательно лишить Даттона присутствия духа: он мог бы парировать, что причина не в нем. Он помнил, как начал пить всерьез. Он в то время чувствовал, что, если служба соцобеспечения обратит на него внимание, у него получится сохранить рабочее место; но никто не потрудился скрыть безразличие, и вскоре после этого ему назначили пособие. Теперь все было по-другому. Он не нуждался в чьем-то одобрении. Он это доказал, не притронувшись к выпивке со вчерашнего дня. Раз уж у него это получилось, то что угодно получится.

Даттон протиснулся мимо женщины, катившей детскую коляску с продуктами, и побежал быстрее, чтобы избавиться от дрожи, охватившей тело. В ботинках слегка потрескивали полиэтиленовые пакеты, в которые были завернуты ступни. Он собирался убить старуху за высокомерный взгляд, которым она одарила его в холле, в точности как когда-то его мать; ведь его-то нищета заставляла страдать, а она выбрала кое-что похуже и выставляла напоказ свое счастье; ведь хотя ее волочащееся по земле пальто обросло толстой каймой грязи, а шов на спине лопнул и разверзся дырой, похожей на рот с потрескавшимися губами, на ее устах неизменно светилась сокровенная, непреклонная улыбка. Даттон позволил этим мыслям просочиться до самых глубин своей сути, где они скопились темным, тяжким бременем. Он собирался убить эту женщину, потому что она выглядела слишком старой, чересчур уродливой и иссохшей, чтобы жить; потому что каждый шаг был для ее тела мукой; потому что ее улыбка наверняка была застывшей гримасой боли; потому что ее немелодичное пение часто полночи не давало ему заснуть, как бы он ни стучал по полу; потому что он нуждался в ее сокровище. Она повернулась и пошла в обратную сторону, к нему и магазинам.

Даттон спрятал лицо в воротник и, спотыкаясь, побрел через дорогу. Хватит. Он попытался, он не способен на большее. Если бы обстоятельства не спасли, он бы потерпел неудачу. Его бы арестовали ни за что. Он неловко поправил прут под пальто, изнывая от желания от него