Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

избавиться. Взглянул на оболочку преждевременно разорвавшейся петарды, втоптанную в тротуар. Похожа на него. Он поспешно отвернулся, когда старуха оказалась напротив, и уставился в витрину магазина игрушек.

В ответ на него вытаращил глаза оранжевый младенец с толстыми, сморщенными, покрытыми пылью конечностями. Рядом, в темном пространстве между заблаговременно выставленными рождественскими украшениями и фейерверками для завтрашней ночи, показалось отражение старухи. Она катила свою коляску вдоль прилавка зеленщика, а потом отпустила. Даттон, хмурясь, пригляделся как следует.

Он был уверен, что старуха не толкала коляску, прежде чем разжать хватку. И все же та проехала мимо прилавка зеленщика, а потом резко остановилась. Он все еще всматривался, когда старуха вновь взялась за ручку и выкатила коляску из отражения куда-то в недра, полные игрушек. Он двинулся следом, почти не дрожа. Пусть ему не нужно ее богатство, чтобы заполучить шанс на лучшую жизнь, он все равно должен узнать, что спрятано в коляске.

Что за сокровище? Как он об этом узнал? Даттон попытался вспомнить. Бетти… нет, Мод сказала ему, в тот день, когда выпила не так много, чтобы впасть в беспамятство. Много лет назад она читала про старуху в газете: ее обманул какой-то мужчина, которого не смогли разыскать. Она отдала ему все деньги, драгоценности и дом, ее родня натравила на него полицию. Но чуть позже старуха сама обратилась к публике через газету, заявив, что никто ее не обманывал, а что она получила в результате состоявшейся сделки – не их собачье дело; и Мод предположила, что ей поверили, так как больше никто на эту тему ничего не писал.

Но вскоре Мод увидела в городе старуху собственной персоной, с коляской и улыбкой на устах. Ее часто замечали в толпе, а потом она переехала в комнату под Даттоном, постаревшая и усталая, но по-прежнему улыбающаяся.

– Выходит, она получила какую-то прибыль, – сказала Мод. – С чего бы еще ей лыбиться? Но где она это держит, вот в чем вопрос.

Она показала Даттону сохранившуюся газетную вырезку: с замызганной бумажки улыбалось знакомое лицо.

Старуха уже почти добралась до дома. Даттон споткнулся о плитняк, потрескавшийся и провалившийся, словно лед на озере. Железный прут нетерпеливо ткнул его в грудь, содрал кожу. Почти дошли. Надо помнить, зачем он это делает. Если сумеет удержать эту мысль в голове, то сможет ее убить. Он бормотал себе под нос; обложенный язык копошился во рту, как умирающая гусеница. Надо помнить.

Однажды Даттон зашел к ней в комнату. Он задался вопросом, случилось ли это месяц назад или два, а потом со злобой решил, что неважно. Он тогда оказался достаточно пьян, чтобы рискнуть, но не настолько пьян, чтобы понять увиденное. Пошатываясь, вошел в дом и направился прямиком в ее комнату. Зная, что она не запирает дверь, он не рассчитывал там что-нибудь найти, но все же был удивлен скудностью обстановки. В тусклом свете, проникавшем через грязное окно, обшарпанные обои местами облезли, местами вздулись. В углу стояла покосившаяся кровать – одна ножка сломалась, пусть ее и не было видно под соскользнувшей засаленной простыней. В остальном комната пустовала, и даже коляски в ней не было. Коляска. Ну разумеется.

Даттон пытался разглядеть, что в ней было. Прижимался щекой к окну каждый раз, когда слышал, что она приближается, но капор коляски все время мешал. Однажды он сбежал по лестнице и заглянул внутрь в тот миг, когда старуха открывала дверь, но она резко отдернула свое сокровище, как стул во время розыгрыша, и устремила на него взгляд, полный изумления, веселья и глубокого презрения.

А на прошлой неделе, на улице, Даттон был так пьян, что налетел на соседку и вырвал ручку коляски из ее рук. Зашатался, хотел повернуться и заглянуть под капор, но старуха уже пнула коляску так, что та покатилась по наклонной улочке, и кинулась на него с воплями, целясь ногтями в глаза. Когда он упал в сточную канаву, она отвернулась, смеясь вместе с зеваками. А когда он с трудом поднялся на ноги, упираясь рукой в промокший мусор, успел заметить, как коляска затормозила в нескольких дюймах от стены, как будто по собственной воле избежав столкновения.

В тот самый момент, ощущая под рукой скользкую дрянь, Даттон и принял решение. В его воображении старуха присоединилась к тем, кто над ним втайне смеялся: сотрудникам социальной службы, почтовым клеркам. Только она смеялась вслух, воодушевляя зевак делать то же самое. За это он ее прикончит. Он несколько дней убеждал себя, что поступит именно так. Скоро у нее не будет причин смеяться над его нищетой и над учетной книжкой, которую он сжимал в руке, стоя на почте в очереди за пособием. И прошлой ночью, корчась на своей кровати среди стен, по которым ползала живая тьма, слушая ее неумолкающее блаженное нытье, Даттон понял, что убьет ее.

Он убьет ее. Прямо сейчас.

Он побежал, засунув руки в карманы и сквозь ткань, как будто надев перчатки, держа металлический прут, мимо магазина, чьи окна были заколочены снятыми с петель дверями, мимо пустыря, где тихо свистел ветер, и – под собственным окном в боковой стене дома – мимо дремлющего, беспокойно потрескивающего высокого костра. Наверное, она уже добралась до своей комнаты.

Улица пустовала. На мостовой лежали кирпичи, неуязвимые для порывистого ветра. Даттон постоял на крыльце, прислушиваясь к звукам в доме. Ребенок в подвале не плакал; значит, жильцов не было на месте; никого в кухне; даже если старик из комнаты напротив Даттоновской у себя, он глухой. Даттон вошел в холл, шаркая ногами, и остановился, будто наткнувшись на невидимую преграду.

Он не мог сделать это здесь. Уставился на грязные и выцветшие завитки обоев, на цифры, нацарапанные над пятном, где когда-то висел телефон, на резкий поворот лестницы в полумраке за лестничной площадкой. Прут наполовину высунулся из-под пальто. Он мог прикончить старуху за магазинами, а это место чересчур знакомо. Он был не в силах вообразить, как убивает ее здесь, где от нехватки свежего воздуха погибало все, включая стремление к переменам – все без исключения, даже скрип половиц.

Но на самом деле половицы скрипели. Она должна была услышать этот звук. Внезапно Даттон почувствовал, что обливается потом. Она выйдет, увидит железный прут, поймет, что он задумал. Позвонит в полицию. Он вытащил прут, порвав петлю для пуговицы, и вломился в ее комнату.

Старуха стояла в дальнем конце комнаты, спиной к Даттону. Она отвернулась от коляски и наклонилась, как будто прижимая что-то к животу. Из ее