Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

Она вот-вот должна была его увидеть. Он быстро захромал вперед, ступая по толстому слою пыли, которая, взметнувшись, приглушила и без того тусклый свет, и замахнулся прутом, целясь старухе в голову.

Он забыл, какая эта штука тяжелая. Прут в ослабевших руках увлек его вперед. Он ощутил, как поддался ее череп, услышал под волосами приглушенный хруст. На миг – вцепившись в прут, упиравшийся в ее голову, прижатую к стене – он оказался с ней лицом к лицу, увидел ее глаза и рот, которые судорожно дернулись и обмякли.

Он отшатнулся – прежде всего потому, что заметил в ее угасающем взоре проблеск кривой усмешки. Потом старуха упала с гулким грохотом, на удивление громко, как нечто очень тяжелое. Из-под нее хлынула волна пыли, долетевшая до лица Даттона, который едва не чихнул, и осела на темном пятне, расползавшемся по бесцветным волосам.

Даттон зажмурился и, продолжая сжимать прут, прислонил его к стене, прижался лбом к тепловатому металлу. Желудок скрутило сильнее, чем утром, и по всему телу пробежала конвульсивная дрожь. В конце концов он сумел вновь открыть глаза и посмотреть вниз. Старуха лежала щекой в пыли, раскинув руки; ее волосы потемнели. Она ничего не прижимала к животу. В тусклом свете выглядела спящей пьяницей, мешком, пустым местом. Даттон вспомнил, как треснул ее череп, и поймал себя на том, что истерически, безудержно хихикает.

Он должен был действовать быстро. Кто-нибудь мог его услышать. Перешагнув через нее, он расстегнул фартук коляски и откинул его.

Поначалу он не смог разглядеть, что в ней находится. Ему пришлось наклониться, потом отодвинуться, чтобы не заслонять свет. Коляска была полна продуктов – капусты, какой-то ботвы, картофеля. Даттон озадаченно покачал головой, не веря собственным глазам. Подтащил коляску к окну, вовремя вспомнив, что нужно обернуть руку тряпкой, которую он носил вместо носового платка.

Оконные стекла напоминали дальнюю стенку очага. Даттон протер их носовым платком, но лишь размазал грязь. Снова заглянул в коляску. Она все еще была почти доверху забита продуктами, только возле изголовья оставалось свободное пространство около фута в поперечнике. Оно пустовало.

Он начал выбрасывать овощи. Картошка с грохотом покатилась по половицам, капуста последовала за ней, набрав пыли на листья. Овощи были свежими, но старуха не заходила ни в один из магазинов, и Даттон точно не заметил, чтобы она что-то крала. Он пытался вспомнить, что же на самом деле видел, как вдруг его замотанная рука коснулась чего-то на дне коляски: чего-то твердого, круглого… нескольких округлых предметов… уголка под одним из них, поверхности, обдающей холодом сквозь носовой платок… это стекло? Он потянул за уголок, и из тьмы вынырнула фотография в рамке, внутри которой перекатывались какие-то прозрачные шарики. Они чуть не выпали, прежде чем он положил фотографию на угол коляски, потому что его хватка ослабла, когда шарики разбежались в разные стороны, и старуха взглянула на него снизу вверх.

Она была на десятки лет моложе, и не было никаких сомнений, что это та самая женщина, которую показывала ему Мод. А вот и ее сокровища, преподнесенные ему на фотографии, словно на подносе. Он широко улыбнулся и наклонился, чтобы полюбоваться ими. Он застыл в этой позе, сгорбившись, не веря своим глазам.

Шариков оказалось четыре. Они были прозрачными, в них плавали светящиеся, медленно оседавшие точки. Даттон ошарашенно вытаращил глаза. Ближайшие частицы вспыхивали в лучах солнца, проникавших сквозь окно, и угасали. Разумеется, он ошибся. Несомненно, это не то, ради чего он страдал всю ночь. Но другого объяснения не оставалось. Старуха была абсолютно безумна. Сокровища, которые заставляли ее улыбаться, сокровища, за которые она боролась с ним, были не чем иным, как четырьмя шарами со снегом – вроде тех, какие он видел в десятках магазинов игрушек.

Он дернулся, словно от внезапной тошноты. Замотанной рукой с рычанием смахнул все четыре шара с фотографии.

Они упали не сразу. Они опускались достаточно медленно, чтобы он это заметил и вытаращил глаза. Они как будто плавно оседали, словно пылинки, своим вращением неимоверно напоминая планеты, завладевая его вниманием без остатка. В каждом из них возникал смутный образ: в одном – пейзаж, в другом – спокойный, сияющий лик.

Вероятно, все дело в том, под каким углом на них падал свет. Они падали так медленно, что Даттон все еще мог бы их поймать, мог спасти лик и пейзаж, которые почти разглядел, и другие образы, трепещущие на грани восприятия, похожие на сладостную и пронзительную песню, едва слышную издалека. Они падали медленно – и все же он успел лишь податься вперед, когда шары ударились об пол и разлетелись на осколки, словно вихрем лепестков. Даттон не услышал ни звука.

Он стоял в полумраке, дрожа. С него хватит. Трясущимися руками обернул испятнанный прут в носовой платок. Тряпка была достаточно большая; она всегда приятно оттопыривала карман. Он втянул воздух носом и спросил себя, пусты ли карманы старухи. Лишь наклонившись, чтобы их обыскать, заметил огромную выпуклость на ее пальто, на уровне живота.

Некий внутренний голос его предостерегал, но пальцы нетерпеливо расстегивали ее пуговицы. Он распахнул ее пальто, потревожив пыль. А потом отпрянул, ахнув. Под тканью с поблекшими цветочками было видно, что она на последнем месяце беременности.

Но это же немыслимо. Кто бы к ней прикоснулся? И, несомненно, на улице пальто не выпирало. Однако такой живот ни с чем не перепутаешь. Он отодвинулся от нее, уперся ладонями во влажную стену. Свет был таким тусклым и мутным, что Даттону казалось, он барахтается в грязи. Он уставился на распухшее безжизненное тело, а потом повернулся и сбежал.

На улице все еще не было ни души. Он, спотыкаясь, добрался до пустыря и сунул завернутый в тряпку прут поглубже в высокий костер. Завтра огонь уничтожит следы крови. Пока Даттон ковылял по разрушенным улицам, комната старухи висела у него перед глазами. В конце концов через два квартала у входа в какой-то дом он обнаружил Томми.

Рухнул на пороге и схватил предложенную Томми бутылку. Приторное вино хлынуло в горло, навстречу подступила желчь, но он проглотил и то, и другое. Когда ветер ударил ему в грудь, вино внутри как будто вспыхнуло. Не было ни беременного трупа в оседающей пыли, ни тускло освещенной комнаты, и его голова не раскалывалась. Он запрокинул голову и начал пить, не