Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

Он попросил Прайда проверить историю Брюнига о геологе из Комитета и о столбах. Геолога звали Чак Дулиттл, и шесть лет назад он внезапно уволился, бросил все и уехал из штата Вашингтон, хотя в конторе никто понятия не имел, куда именно он мог навострить лыжи. Что до «индейских столбов» – в Комитете отрицали всякую осведомленность об этих структурах, и хотя бывшая собственность Чоутов действительно частично перекрывалась с индейскими землями, она давным-давно была законно передана округу. Никакой загадки.

Единственная загвоздка, насколько мог судить Прайд, крылась в том, что ряд бумаг, касавшихся фермы Чоутов, исчез из канцелярии окружного клерка. Согласно урезанному файловому индексу, папка Чоутов когда-то содержала целую серию снимков неопознанных геологических образований – или, возможно, неких рукотворных сооружений неизвестного происхождения. Первые фото были сделаны в 1927-м году, последние – аж в 1971-м. Прайд разыскал восемь черно-белых фотографий, сделанных в период с 1954 по 1959 год; на них были изображены какие-то валуны и курганы, похожие на Холмы Маймы. К сожалению, остальная часть серии, около девяноста восьми снимков, пропала после пожара в старом здании суда в 79-м.

Уоллес зашел в комнату Хелен и замер у двери, глядя, как Сесил массирует сведенные судорогой мышцы ее бедра. Кейт пришла пораньше. Коренастая медсестра промокала лоб Хелен влажной салфеткой и бормотала слова ободрения. Рыбьи черные глаза Хелен слепо и напугано вращались в орбитах. В них не горело ни проблеска понимания, ни рассудка, а расселина на лбу и щеке багровела, как гангренозное клеймо. Хелен все выла и выла – без интонаций, монотонно, как заведенный механизм; когда разум берет тебя в плен подобным образом, тебе только и остается, что глухо, невыразительно мычать.

Уоллес, прихрамывая, поднялся наверх, в свой кабинет, сделал радио погромче. Тазобедренный сустав бешено пульсировал – как будто одна хворь сочувствовала другой. Рука чесалась под заживающими коростами. Что случилось с ним той ночью в переулке за «Марлином»? Что происходит сейчас? Он нашел в ящике несколько обезболивающих, запил их приличной порцией «Джека Дэниелса» и уронил голову на руки – как детсадовец.

10

Уоллес стоял в столовой Скипа, чувствуя, что обе его ноги превратились в болванки из свинца.

– Зачем вы их отпустили? – спросил Дилэни. Он лениво прислонился к шкафу и курил сигарету.

Блеклый свет размывал детали. Протез Рэнди поблескивал на столе – его пластиковые пальцы распустились на манер свежего букета в вазе. Двухдюймовая трещина рассекала вычурный плиточный потолок. Внутри нее что-то шевелилось. Копошилось.

Скип вышагивал по кухне, погружал огромные ручищи в миску с желтой лапшой. Он вытаскивал ком, дряблый, дымящийся и мокрый, шлепал себе на голову – на манер парика – и скалился дурацкой ухмылкой пятилетки, обдолбанного в хлам микстурой от кашля.

– Зачем ты это делаешь? – Уоллес пытался умерить голос – хриплый, предательски пронзительный.

Скип пускал слюни и кривлялся, тряс кулаками с лапшой, как помпонами.

– Где Рэнди? – спросил Уоллес. – Скип, Рэнди здесь?

– Не-а.

– Где он?

– С богом сара-ара-рая – сарай сарай сарай сарай!

– Скип, где Рэнди?

– В сарае с Ва-алом, с Ва-алом, играет в игру. – Скип, все напевая песенку своей лапше, искоса бросил на Уоллеса взгляд, полный бесконечного лукавства. – Зелибоба обжает вот такие вот спагетти. Никакого соуса! Я притворяюсь, что это черви. Черви порой вырастают ба-аль-шими, Уоллес! Ты не поверишь, какие большие бывают черви. Черви заползают тебе в кишки и рожают там детей. Они забиваются тебе в нос, в уши, в рот. Если кто-то перемелет тебя в мелкие-мелкие кусочки, и червяк съест тебя, он будет знать все, что ты натворил. – Он понизил голос. – Они могут залезть тебе в задницу и заставить плясать танго и лопотать, как Маргарет Тэтчер под кайфом!

– Где Рэнди?

– Играет в куклы из носков. – Скип начал запихивать лапшу себе в глотку. – Он теперь Лягушонок Кермит.

– Надо было остановить их, Босс. Теперь они разворошили осиное гнездо. Вам хана. – Дилэни затушил сигарету и прошел сквозь стену.

* * *

Уоллес пробудился во мраке, охваченный страхом и полнейшей растерянностью. В туманном провале памяти он, будучи навеселе, добрался до спальни и с головой ушел под одеяла. Перед его мысленным взором все еще стояли фантомные образы: протяженные, узкие галереи, кровавые дымки, заляпавшие свинцово-серые стекла, кирлианские [46] фигуры на стенах – костистые останки скребущих кистей и раскрытых пастей.

– Уоллес, – обратилась к нему Хелен. Она была здесь, с ним в комнате – втиснулась высоко в угол там, где стены сходились с потолком. Она светилась белым, как кость, а ее глаза, рот и трещина на лице были черными, подобно пустотам между звезд. – Есть такая дыра, какую тебе не под силу заткнуть, – сообщила она.

Уоллес издал придушенный, жалкий вопль. Облака проплыли мимо луны, меняя тени на стене, и Хелен больше не висела там со своими черными-черными глазами. Ее рот более не был жадно раззявлен, и адский червь не присасывался к ее лицу изнутри, нося его, точно маску. Остались лишь лунные отсветы и тени ветвей, похожие на ободранные пальцы, на штукатурке.

Уоллес лежал, дрожа. В конце концов он уснул, накрывшись одеялом с головой. Он вздрагивал от хора ночных звуков, от каждого стука за дверью.

11

– Скип. Ты ешь? Где ты был?

– Нигде, Уоллес. Я устал.

– Скип, уже три часа. Я звоню несколько часов. Почему бы тебе не заехать?

– А-а, нет, спасибо. Я посплю немного. Я устал.

– Скип…

– А?

– Где Рэнди? Он не отвечает на звонки.

– Не знаю. Попробуй звякнуть ему в офис. Этот засранец вечно работает допоздна.

– Я звонил ему в офис, Скип.

– Ладно. Точно. Он уехал из города. По делам.

– По делам? По каким еще делам?

– Не знаю. По делам.

– Куда именно он уехал? Скип? Скип, ты еще здесь?

– Не знаю. Думаю, его теперь долго не будет. Дел много.

– Скип!

– Уоллес, мне сейчас правда надо поспать. Поговорим позже. Я очень устал.

12

Уоллес сидел на ступеньках, положив новую трость на колени.

Бруно и Тор, сторожевые собаки, застыли по бокам, словно ожившие изваяния. Солнце истекало кровью, золотом и красным. Деревья того и гляди выпустят зеленые почки. Он слушал, как птицы чирикают в ветвях. Охранник ночной смены, седой, меланхоличный малый по имени Том, заканчивал дежурство. Он подошел перекурить и представиться новому боссу. Он был говорлив, этот мрачный, тощий Том. Раньше якобы водил школьные автобусы, пока спина не сдала: поясница – та еще