Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

Казалось, весь коттедж наполнился его хриплым дыханием.

Листы с машинописным текстом были разбросаны по всему ковру. Темные кресла кто-то сдвинул, одно лежало на боку, обвивка из искусственной кожи порвалась. Рядом обнаружилось нечто маленькое, блестящее, красное. Тони поднял находку, и она испачкала ему пальцы. Это было обручальное кольцо Ди, густо вымазанное в крови.

Обыскав весь коттедж, Тони выскочил наружу и сразу увидел след. Когда он, сотрясаясь от беззвучных рыданий, перелезал через забор, колючая проволока впивалась в тело. Он бежал через поле, спотыкаясь и падая, к Тропе пахаря. Выцветшая трава вдоль оставленного кем-то следа вымазала красным отвороты на его брюках и руки. Деревья на Тропе пахаря яростно затряслись, то ли от ужаса, то ли от нетерпения. След коснулся их стволов, ведя его под сенью крон к тому, что лежало на тропе.

Оно было огромным. Больше всего походило на изодранный в клочья силуэт женского тела. Он переливался краснотой под деревьями; торс был около трех футов в ширину. В соответствующих местах «лица» кто-то аккуратно расположил два глаза.

Крик разорвал тишину на тропе, яростный вопль невыразимого ужаса. Тони содрогнулся и, спотыкаясь, двинулся вперед. Он как будто оцепенел и отупел. Разум отказывался воспринимать зримое; он ничего подобного никогда раньше не видел. Большая часть головы была спрятана в разветвлении древесного ствола. С веток свисало прочее.

Его губы как будто склеились. Добравшись до тропы, Тони не издал ни звука. Он не кричал, но слышал свой крик. Наконец осознал, что все крики издавало его собственное горло.

Он завертелся, помутневшим взглядом выискивая направление, где его не поджидал очередной кошмар. Такого направления не было. Он бесцельно замер, уставившись на пропитанный красным кляп у своих ног.

Когда все деревья задрожали, как водяные столбы, он услышал позади себя какое-то движение.

Хотя у него не было желания жить, понадобилось много времени, чтобы обернуться. Тони знал, что узор достиг завершения, и ему было страшно. Пришлось зажмуриться, прежде чем обернуться, потому что он все еще слышал крик, который должен был вот-вот издать.

Дымоход

Возможно, в основном это были мои страхи. Но не то, чем все закончилось, нет-нет. Списывать и это на мой страх было бы хуже всего.

Мне было двенадцать, и я начал преодолевать то, чего боялся. Даже поднимался наверх, чтобы сделать домашнее задание, и мне удавалось не обращать внимания на дымоход. Пришлось вести себя храбро из-за родителей – из-за моей матери.

Она всегда боялась за меня. В самый первый день, когда я пошел в школу, я заметил, что она за мной наблюдала. Выражение ее лица напомнило мне лицо девушки, которую я видел по телевизору: она смотрела, как ее мужа сажают за решетку. В тот первый день я был напуган. А когда дети начали устраивать истерики или издеваться надо мной, когда учительница вышла из себя, это лишь подтвердило мои страхи – и мамины, когда я рассказал ей о том, что происходило постоянно.

Теперь я учился в средней школе. Перешел туда почти год назад. Чувствовал себя неловко в новой форме и старых ботинках; здание казалось огромным, в нем собралось чересчур много незнакомых детей и учителей. Я был чужаком; попытки подружиться меня нервировали и заставляли хмуриться, а когда люди смеялись по неизвестной причине, я не сомневался, что смеются надо мной. Через некоторое время прочие мальчики удостоили меня того отношения, на которое я как будто напрашивался: уроженцы бедных районов насмехались над моим пригородным акцентом, а обитатели пригородов – над старыми ботинками.

Часто я сидел и молился, чтобы учитель не задал вопрос, на который я не смогу ответить; сидел, парализованный ужасом перед необходимостью встать, когда в классе наступит напряженная тишина. Если учитель на кого-то кричал, мое сердце болезненно екало; однажды я почувствовал, как от потрясения по бедру расползается предательское пятно. И все же экзамены в конце семестра я сдал неплохо, потому что боялся провала; несколько ночей не мог спать, хотя все уже было позади.

Мама обо всем узнавала по выражению моего лица. Стоило рассказать ей, что случилось, и мне снова и снова приходилось ее убеждать, что я не скрываю какую-нибудь историю похуже. Иногда по утрам, пока я лежал в постели и пытался силой мысли сдержать стрелки часов, приближавшиеся к половине восьмого, меня начинало тошнить; я с бледным лицом на ощупь спускался по лестнице, и мама решала, что мне лучше остаться дома. Пару раз, когда страх оказывался недостаточно сильным, я доводил себя до рвоты. «Только взгляни на него. Ты же не думаешь, что он пойдет в школу в таком виде…» – но отец лишь качал головой и ворчал, стремясь избавиться от нас обоих.

Я знал, что отец считает меня обузой. В этом году он уделял мне меньше времени, чем обычно; его магазин «Всевозможные товары», расположенный неподалеку, в пригороде, не выдерживал конкуренции с новым супермаркетом. Но еще до этих неприятностей я часто замечал, как он смотрит на нас с мамой снизу вверх: оба выше меня ростом, говорили его глаза, и все же оба боятся собственной тени. В такие моменты я замечал его отчаяние.

Так что родители не были моей опорой. И все же по вечерам я оставался с ними как можно дольше, потому что худшие страхи обитали наверху, в моей собственной спальне.

Это была большая комната – точнее, две комнаты, объединенные предыдущим владельцем в одну. Из окон открывался вид на небольшой сад за домом. Меньший из каминов был замурован; в большем зимой горел огонь, и мама всегда боялась, что от этого может случиться пожар – и все же ей пришлось его оставить, так как я кричал, когда думал, что она хочет отнять у меня свет. Впрочем, отблески каминного пламени лишь умножали жуть, обитавшую в спальне.

Тени двигали вещи. Сетчатая тень каминного экрана в увеличенном виде порхала на стене; иногда, на грани сна, она превращалась в колышущуюся паутину, а тот, кто ее соткал, украдкой выбирался из уголка под потолком. Все было зыбким: стены шевелились, моя одежда сползала со спинки стула. Однажды, когда я бросил туда пиджак, безликий провал ворота начал потихоньку тянуться вперед, дыры на концах рукавов превратились в голодные рты, и я не осмеливался встать, чтобы повесить его как следует. Во мраке комната становилась больше: звуки снаружи, шаги и смех, псы, подбадривающие друг друга лаем – все это лишь