Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

подчеркивало размеры моей темной ловушки, весь прочий мир был от нее ужасно далеко. А в зеркале гардероба за изголовьем кровати притаилась еще одна, нечеткая комната. В той комнате стояла кровать, рядом с нею – тусклый ночник с пластиковым абажуром. Однажды, проснувшись, я увидел расплывчатое лицо, смотревшее на меня из зеркала; некто сел одновременно со мной, и я едва не вскрикнул. Часто я глядел на это туманное лицо, а оно – на меня, пока мне не приходилось прятаться под одеялом.

Конечно, так не могло продолжаться всю оставшуюся жизнь. В свой двенадцатый день рождения я приступил к завоеванию собственной комнаты.

Я был счастлив, разбирая подарки. У меня были пазл, коробка цветных карандашей, сборник космической фантастики. Все из отцовского магазина, но теперь принадлежало мне. Из-за того, что я расслабился – несомненно, маме хотелось, чтобы так было всегда, – она спросила:

– Ты был бы рад ходить в другую школу?

Была суббота; я хотел забыть про понедельник. Кроме того, мне казалось, что все школы одинаково пугающие.

– Нет, меня все устраивает.

– Тебе сейчас нравится в школе? – недоверчиво спросила она.

– Да, все в порядке.

– Уверен?

– Да, правда, все хорошо. Честное слово, я доволен.

Что-то упало в прорезь для писем, спасая меня от дальнейшего вранья. Три поздравительные открытки: две от соседей, которые беседовали со мной, когда я их обслуживал в магазине, – пожилой дамы, которая всюду носила своего пуделя, и живущего рядом доктора Флинна, – и еще одна от родителей. Я видел все три открытки в магазине, что некоторым образом испортило сюрприз.

Стоя в холле, я услышал голос отца.

– Держи себя в руках, – говорил он. – Ты только расстраиваешь ребенка. Если бы так его не донимала, он бы не был и вполовину таким рохлей.

Меня бесило, когда меня называли ребенком.

– Но я волнуюсь, – сокрушенно сказала моя мать. – Он не может сам за себя постоять.

– Ты не даешь ему попробовать. Из-за тебя он начнет бояться ложиться спать.

Но я уже боялся. Была ли в этом вина моей матери? Я вспомнил, как она поставила у моей кровати ночник, когда я был совсем маленьким, и каждый вечер проверяла шнур и лампу – я потом лежал без сна, опасаясь, что то или другое сломается. Стоя в холле, я смутно осознал, что мы с мамой поощряем страхи друг друга. Кто-то из нас должен был остановиться. Я должен был остановиться. Даже когда мне будет страшно, я не должен ей этого показывать. Не в первый раз мне придется скрывать от нее свои чувства.

В гостиной я сказал:

– Иду наверх поиграть.

Иной раз летом я играл там охотно, однако сейчас был март, и день выдался пасмурный. И все же я мог включить свет. К тому же лишь в моей комнате был стол, на котором я мог собирать пазл в свое удовольствие.

Я высыпал детали головоломки на столешницу. Темную пасть камина заслоняла спинка стула; я поспешно передвинул его к изножью кровати, лицом к двери. Распределил фрагменты, заметил уголок картинки, потом еще один. К обеду собрал краешек.

– До чего ты доволен собой, – заметил папа.

Незаметно пришел вечер. Я собирал по частям собственное голубое небо над кусочками коттеджей. После ужина ринулся обратно, чтобы разложить по нужным местам фрагменты, которые крутил в уме за едой. Возле своей комнаты замешкался. Пришлось шарить во тьме в поисках выключателя. Когда он нашелся, на обоях появились яркие разноцветные самолетики и поезда. Как жаль, что родители не могли сделать ремонт – обои теперь казались чересчур детскими.

Пасть камина зияла. Я достал каминный экран из чулана под лестницей, куда его спрятал отец, потому что ночи стали немного теплее. Экран прикрыл испачканные сажей челюсти. Теперь в комнате стало уютно. Я раньше и не замечал, как много в ней места для игр.

Я даже в постели почувствовал себя в безопасности. Выключил ночник… но сразу же включил, это был уже перебор. Мне нравился его свет, без зловещей дерганой пляски теней. И каминный экран давал ощущение надежности. Я убедил себя, что через дымоход ничто не пролезет.

В понедельник я отнес в школу сборник космической фантастики. У меня попросили его почитать, кое-кто предложил собственные книги взамен. На протяжении последующих недель некоторые из моих страхов начали рассеиваться. Стрелы вопросов, способные нацелиться в сидящего за какой угодно партой, по-прежнему вызывали беспокойство, но, если мне случалось стоять и молчать, я хотя бы знал, что другие мальчики насмехаются не надо мной – по крайней мере, не все. У меня появились первые друзья. Я начал сочувствовать им, когда они сами молчали, пребывая во власти невежества. На экзаменах в июле я был спокойнее, и мои оценки оказались лучше. Мне даже было жаль расставаться с друзьями на время летних каникул, и я некоторых пригласил в гости.

Я ликовал. Я успокоил маму и приструнил комнату сам, просто осознав, как надо себя вести. Полагаю, ощущение триумфа мне помогло. Придало толику сил, которые пригодились, чтобы справиться с подлинным ужасом.

Все случилось в начале августа, на той неделе, когда у нас был запланирован отпуск. Мама переживала из-за багажа, отец возился с бухгалтерскими книгами; они начали раздражать друг друга. Я отправился в свою комнату, чтобы не попадаться под горячую руку.

Я уже наполовину собрал пазл, который получил от друга в обмен на свой. Наши соседи проводили время в палисадниках, наслаждаясь вечером; небо над домами приобрело бледно-желтый оттенок. Я легко вставлял фрагменты головоломки куда следует, мечтая о приближающейся поездке. Прислушивался к затихающему городу, к доносящимся с улицы звукам радио и к тому, как что-то копошилось за каминной ширмой, в дымоходе.

Нет. Это мама в соседней комнате перетаскивала чемоданы. Или снаружи кто-то что-то тащил – неважно, кто и что. Однако я не мог врать самому себе. В дымоходе шевелилось нечто большое.

Это могла быть птица, оглушенная или умирающая, едва способная трепыхаться – только вот она шебаршилась бы куда громче. Это могла быть мышь или даже крыса, если такие существа забредают в дымоходы. Но звук был такой, будто что-то большое ползло на ощупь во тьме, при этом не желая, чтобы я его услышал. Очень похоже на самый страшный кошмар моих юных лет.

Я про него почти забыл. Когда мне было три года, мама разрешила мне посмотреть телевизор – это вредно для глаз, но разок можно, Рождество все-таки… И я увидел, как двое детей спали в кроватках, и вот из камина выбрался громадный