Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

партию рождественских открыток; была суббота, я работал в магазине. Отца раздражала необходимость готовиться к Рождеству так заранее, конкурируя с супермаркетом. Я почти не замечал открыток: в голове клубился туман, я замерз – возможно, из-за того, что погода внезапно напомнила о приближающейся зиме.

В тот день в магазин пришла мама. Я видел, как она делала вид, что не замечает открыток. Когда я отвел взгляд, она начала робко их перебирать, как будто это были любовные письма, и с тревогой поглядывала на меня. Я не знал, что у нее на уме. У меня раскалывалась голова. Я не собирался идти домой и болеть, я зарабатывал в магазине деньги на карманные расходы. Кроме того, я не хотел, чтобы отец по-прежнему считал меня рохлей.

Я также не хотел, чтобы мама волновалась. Тем вечером я устроился в кресле, откинувшись на спинку, и делал вид, что читаю. Слова плясали на странице; я чувствовал себя грязной одеждой, которую кто-то швырнул на сиденье. Отец в магазине занимался инвентаризацией. Мама сидела и пристально смотрела на меня. Я стал притворяться еще усерднее; слова танцевали медленный вальс.

Наконец она спросила:

– Ты меня слушаешь?

Теперь я слушал, хотя и не поднимал глаз.

– Да, – сказал я и хрипло закашлялся.

– Помнишь, когда ты был маленьким? Ты видел фильм, в котором Санта-Клаус вылезал из дымохода. – Голос звучал храбро-беззаботно, с фальшивой легкостью, как будто она была полна решимости поведать о чем-то ужасном. Я не мог на нее взглянуть.

– Помню.

Ее молчание заставило меня поднять глаза. Она выглядела такой же, как когда впервые отправляла меня в школу: потерянной и отчаявшейся. Возможно, понимала, что мне пора повзрослеть, но моя голова раскалывалась, и потому я видел на ее лице лишь ужас – как будто мама собиралась принести меня в жертву.

– Тогда я не могла сказать тебе правду, – проговорила она. – Ты был слишком мал.

Правда была ужасна, ее лицо это гарантировало.

– Санта-Клаус на самом деле не такой, – прибавила она.

К тому времени, наверное, стало очевидно, что я заболел. Мама пристально посмотрела на меня, ее губы задрожали.

– Не могу, – сказала она, отворачиваясь. – Пусть папа с тобой поговорит.

Но это подогнало меня на самый край ужасной бездны. Я занервничал, напрягся до боли. Мне очень захотелось прилечь.

– Пойду к себе, – сказал я и, спотыкаясь, поплелся наверх, едва соображая. Больше всего на свете я хотел убежать от ее беспокойства. Лестница слегка покачивалась, казалась неестественно мягкой. Я упрямо спешил в свою комнату. Хлопнул по выключателю и промахнулся. Потеряв равновесие, шагнул в слепящую темноту. Навстречу двинулось нечто мягкое, огромное.

Я заорал. Мне удалось, шатаясь, вернуться на лестничную площадку, на ходу схватившись за выключатель. Освещенная комната была пуста: моя мать, едва не падая, взбежала по лестнице.

– Что такое, что такое?! – закричала она.

Я не должен был признаваться.

– Заболел. Тошнит, – проговорил я, и через минуту меня вырвало. Она похлопала меня по спине, когда я опустился на колени у унитаза. Уложив в постель, собралась к соседу-доктору. – Не оставляй меня, – взмолился я. Стены комнаты качались, словно отблески пламени их шатали; камин был огромным и очень темным. Как только отец открыл входную дверь, мама сбежала вниз с криком:

– Он болен, он болен! Сходи за доктором!

Пришел доктор и прописал лекарство от лихорадки. Мама дежурила рядом со мной. В конце концов появился отец и сказал, что ей пора спать. Они собирались оставить меня в комнате одного.

– Разведи огонь, – взмолился я.

Мама дотронулась до моего лба.

– Но ты весь горишь.

– Нет, мне холодно! Я хочу огонь! Пожалуйста!

И она подчинилась, несмотря на усталость. Я видел отвращение отца, который наблюдал, как я использую мамино беспокойство против нее, чтобы добиться желаемого, я понимал его отвращение к ней за то, что она позволила себя использовать.

Мне было все равно. Неуверенные слова матери завладели моим разумом. О чем же она не смогла мне рассказать? Было ли это связано со звуками, доносившимися из дымохода? Комната покачивалась вокруг меня, и все стало зыбким. Но огонь меня защитит. Ничто в камине не уцелеет.

Я попросил маму задержаться, пока огонь не разгорелся как следует. Вдруг из камина вырвется нечто огромное, пылающее? В конце концов я ее отпустил и остался лежать в теплой комнате, омываемый отблесками пламени и сетчатыми тенями, которые теперь меня словно баюкали.

Лихорадка не прошла, но ощущения были скорее приятные. Я с удовольствием плыл куда-то в своей покачивающейся кровати; потолок надо мной также колыхался. Пока я спал, огонь в камине погас. Меня согревал внутренний жар. Я выскользнул из постели и, отодвинув каминный экран, полез в дымоход. До предела вытянув руки, коснулся чего-то тяжелого, свисавшего во тьме; оно поддалось, а потом мягкие толстые пальцы нащупали мое запястье и сомкнулись на нем. Мама держала меня за руку, водя по ней влажной тряпицей.

– Ты не должен вставать с постели, – сказала она, когда поняла, что я проснулся.

Я непонимающе уставился на нее.

– Ты вставал. Ходил во сне, – объяснила она. – Сунул руки в дымоход.

Теперь я увидел, что она стирает с моих рук прилипшую сажу; след из хлопьев пепла вел к кровати.

Это был всего-навсего сон. Толстая рука сжимала мое запястье, а потом в один миг она превратилась в прохладные тонкие пальцы моей матери. В тот день и на следующий мама играла со мной в словесные игры и медленные шахматы, пока я оставался в постели.

На третью ночь мне стало лучше. Огонь в камине мягко трепетал, меня охватило уютное тепло. Завтра встану. Скоро придется вернуться в школу, но я не слишком переживал по этому поводу. Я лежал и слушал дыхание ветра в дымоходе.

Когда я проснулся, огонь в камине погас. В комнате было темно. Ветер по-прежнему вздыхал, но звук почему-то стал ближе. Он как будто раздавался надо мной. Кто-то стоял у кровати. Это не мог быть один из родителей, только не в такой непроглядной тьме.

Я застыл. Больше всего я жалел, что позволил воображаемому презрению Найджела вынудить меня спать без ночника. Чужое дыхание было медленным и неровным, звучало оно прерывисто и слабо. Когда я попытался тихонько отодвинуться к дальнему краю кровати, источник дыхания приблизился ко мне. Я почувствовал на лице дуновение и что-то вроде моросящего дождя.

По ощущениям я пролежал в ступоре несколько часов, но в конце концов дыхание отдалилось. Оно опять звучало в дымоходе, тревожило сажу; наверное, все-таки ветер. Но я понял: существо выбралось наружу, демонстрируя, что