Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

Я не сказал маме, что случилось. Она вымыла мое лицо, покрытое крапинками сажи.

– Ты опять ходил во сне, – она пыталась меня успокоить, но я не отпускал ее до рассвета. Когда она ушла, я увидел след из пепла, ведущий от камина к кровати.

Возможно, я ходил во сне и мне все это померещилось. Я тщетно искал свой ночник. Мне было стыдно просить новый, и это ощущение помогло смириться с тем, что придется обойтись без света. За ужином я почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы заявить, что я сам не знаю, почему кричал.

– Но ты должен хоть что-то помнить. Ты был так испуган. Ты меня расстроил.

Отец свернул вечернюю газету в толстую пачку размером с бумажник, чтобы читать ее, положив рядом с тарелкой.

– Оставь мальчика в покое, – сказал он. – Когда лихорадит, может привидеться что угодно. Со мной так бывало в его возрасте.

Он впервые в жизни признал за мной право на хоть какую-то слабость. Если ему удалось пережить свои кошмары, почему мои должны беспокоить меня больше? Растеряв все силы из-за лихорадки, в ту ночь я спал крепко. В камине ничто не шевелилось, кроме языков пламени.

Но отец мне больше не помогал. Как-то в ноябре я стоял за прилавком, безуспешно ожидая покупателей. Отец занимался какой-то ерундой, мрачно пересчитывал упаковки с нейлоновыми чулками, банки с кормом для домашних питомцев, «Игрушки Динки», погремушки, открытки; искал следы кражи. Внезапно он схватил рождественскую открытку и направился к прилавку.

– Сядь, – мрачно велел он.

Он размахивал передо мной открыткой, как уликой. Я присел на полку, но тут в магазин вошла женщина; раздался звонок. Я встала, чтобы продать ей нейлоновые чулки. Когда она ушла, я посмотрел на отца, ожидая услышать худшее.

– Просто сядь, – сказал он.

Он терпеть не мог, что я выше ростом. Собственный рост его смущал, но он не показывал мне этого; делал вид, что я должен сесть из уважения к нему.

– Твоя мама говорит, что пыталась рассказать тебе про Санта-Клауса.

Наверное, она сказала ему об этом несколько недель назад. Он откладывал разговор со мной, потому что мы никогда не были близки, а теперь все сильнее отдалялись друг от друга.

– Не понимаю, почему она не смогла тебе все объяснить, – проговорил он.

Но и сам ничего не рассказывал. Смотрел на меня, как на чужака, с которым вынужден поддерживать светскую беседу. Мне стало неловко, я не понимал, хочу ли услышать то, что он намерен произнести. К магазину приблизился мужчина. Я встал, надеясь, что он нас прервет.

Так и вышло, и я его обслужил. Потом, чтобы оттянуть отцовские откровения, выровнял штабели консервных банок. Отец смотрел на меня с отвращением.

– Если не будешь держать себя в руках, станешь такой же бестолочью, как мать.

Мысль о том, чтобы стать похожим на мать, показалась мне странной, вызывающей смутное беспокойство. Но он же не позволит мне быть похожим на него, не подпустит достаточно близко. Ну ладно, я стану храбрым – я выслушаю, что он скажет. Однако отец заявил:

– Ох, это бессмысленный разговор. Сам все поймешь.

Он хотел сказать, что я должен сам понять, что Санта-Клаус – детская фантазия. Он не хотел намекнуть, будто хочет, чтобы тварь из дымохода меня сцапала, отвращение в его взгляде означало вовсе не это, совершенно не это. Он имел в виду, что я должен вести себя как мужчина.

И я мог. Я бы ему показал. В камине воцарилась тишина. До кануна Рождества беспокоиться не о чем. Да и потом тоже. Оттуда нечему было вылезать.

Как-то вечером, возвращаясь домой, я увидел доктора Флинна в окне его гостиной. Он стоял перед зеркалом, одетый в красный кафтан с меховой оторочкой и капюшоном, разглядывал свое отражение; потом наклонился за фальшивой бородой. Мама сказала, что он будет изображать Санта-Клауса в детской больнице. В целом она как будто обрадовалась, что я это увидел. Я тоже обрадовался: спектакль был предназначен только для малышей.

Только вот увиденное напомнило мне, что до Рождества осталось всего ничего. Ночи становились все длиннее, дни проносились со свистом – праздник в честь окончания семестра, индейка, украшения для дома, – и я все больше напрягался, пытаясь приготовиться. К чему? Да ни к чему, совершенно ни к чему. Что ж, я понимал, что скоро все узнаю… ведь наступил канун Рождества.

Весь день я был занят. Мыл посуду, пока мама готовила праздничный ужин. Принес ей продукты и поспешил купить то, чего не хватало. Прикрепил открытки к лентам над каминной полкой. Принес домой елку из мишуры, которую никто не купил. Но все эти занятия лишь ускорили течение времени. Не успел я моргнуть глазом, как за окнами воцарилась ночная тьма.

Канун Рождества. Что ж, я не боялся. Я был уже слишком взрослым для такого. Елка из мишуры шелестела, когда кто-то проходил мимо, светилась гирлянда, и от сквознячка из открытых дверей колыхался серпантин. Над каминной полкой неустанно подрагивал десяток прицепленных к лентам краснощеких, улыбающихся, бородатых физиономий.

Ночь за окнами сгущалась. Я поболтал с мамой о ее крикливом отце, старших сестрах, которые однажды заперли ее в подвале. Мой отец время от времени хмыкал – даже когда темы для разговора с мамой у меня закончились, и я попытался поговорить с ним про магазин. По крайней мере, он не замечал, что уже поздно, и мне пора спать. Впрочем, в конце концов заметил.

– Всем давно пора в кровать, – проговорил он со сдержанной яростью.

– Можно мне еще угля? – Мама не разрешала мне держать ведерко с углем в спальне – она не хотела, чтобы я приближался к пламени. – Добавлю прямо сейчас, – продолжил я. Конечно, она должна была согласиться. – К утру остынет.

– Да, возьми. А то замерзнешь, пока будешь разглядывать то, что принесет Сан… разглядывать свои подарки.

Я поспешил наверх с ведерком. Сквозь его дребезжание расслышал отца:

– Опять ты за свое? Дай же ему в конце концов повзрослеть!

Я чуть не уронил ведерко в огонь, который взметнулся с ревом и треском. Сквозь пол просачивалось сердитое бормотание отца. Когда я понес ведерко вниз, мамины глаза покраснели, а отец сделался разъяренным, решительным. Их ссоры меня всегда пугали, и я с радостью удрал в свою комнату.

Она показалась уютной. За каминным экраном ярко горел огонь. Мама поднялась по лестнице. Это тоже успокаивало: теперь она была ближе.