Обрезки и остатки - Райан C. Томас

волн - морщились от боли и трясли головами во время своих репортажей, едва выдавливая слова. Все рейсы отменили, школы закрыли, детей распустили по домам, работа прекратилась, Национальная гвардия подтянулась к зданию законодательного собрания, армия рассредоточилась вокруг Вашингтона, FEMA[3]мобилизовалась в каждом крупном городе. Ничего не помогало; никто не мог выдержать этот шум. Все были бесполезны. Аварии перекрыли дороги. Безумцы палили из оружия.

Я сидел за компьютером, пораженный страшными новостями в интернете, пальцы в ушах, зубы сжаты, а вой - теперь уже неистовая сирена - терзал мой разум. И тут я заметил, что один из моих соседей на улице упал.

Звук стал таким громким и таким высокочастотным, что тысяча ногтей, скребущих по тысяче досок, и рядом не стояла с этой мучительной частотой. У меня волосы встали дыбом, глаза слезились. Я не мог слишком долго фокусироваться на чем-то одном - от вопящей сирены взгляд начинал двоиться.

А потом звук поднялся снова.

- Господи Иисусе, - заорал я, спотыкаясь, подбегая к окну, - это меня убивает! О, Боже, прекрати! Что происходит!

Мои барабанные перепонки взвыли от боли. Виски грозили разорваться. Я носился по дому, пытаясь найти способ остановить боль, бился головой о стены.

- Боже, прошу!

На улице царил хаос, люди бестолково бегали кругами, зажимая уши руками, скрежеща зубами. По дороге пронеслись армейские грузовики, над горизонтом пролетели вертолеты.

Выглянув в переднее окно, я наблюдал, как люди на улице спотыкаются и падают. Кровь хлынула из их ушей, стекая по шеям и плечам. Я видел, как они кричат, но не слышал их. Вдалеке машина врезалась в дерево, и ее пассажир вывалился на дорогу, как грязное белье. Он катался по земле, держась за голову, его руки были ярко-красными от крови. Те, кто оставался в своих домах, выбегали наружу - кровь брызгала из ушей на землю, длинные красные следы тянулись за ними, превращая улицу в какую-то паршивую абстрактную картину.

Мой мозг чувствовал себя так, будто в него втыкали отвертки, давление в голове росло до тех пор, пока мне не показалось, что глаза выстрелят из орбит и стекут по оконному стеклу. Звук все еще нарастал по высоте и интенсивности.

Все теперь. Собаки. Вой. Мольба о передышке.

- Боже милостивый! - твердил я снова и снова, будто человек, который отвернулся от церкви тысячу лет назад, вдруг получит персональное письмо от Всевышнего. Конечно же нет; мои крики и вопли не слышал даже я сам. - О, Боже! Останови это!

Снаружи люди корчились на земле. Начало темнеть.

Наконец окно взорвалось.

И в моей голове что-то лопнуло.

Я почувствовал, как по пальцам течет горячая липкая жидкость. Отняв руки от ушей, я увидел, что кровь течет по запястьям и капает на ковер. Я схватил ближайшую бутылку виски и пил, пока она не опустела. В какой-то момент я рухнул лицом в пол. Волны тошноты накатывали на меня, пока я наконец не отключился.

VI 

Когда я очнулся, боли больше не было. Люди шли по улицам, помогали друг другу встать. Уши у всех были в крови.

В жизни я боялся многих вещей, особенно собственной неудачи. Мой первый роман был хорошо принят в андерграунде, второй - уже не так, а третий в значительной степени проигнорировали. Я провел много лет в писательских группах. Перечитал столько классической литературы, сколько мог. Я дисциплинировал себя, чтобы выдавать только самые качественные нарративы, на которые был способен. Но на каждом шагу страна вместо этого опустошала карманы ради историй, написанных ради легкого бабла, а не ради эстетики. Что еще хуже, я думал, что смогу привить любовь к слову своим ученикам, но меня на каждом шагу останавливала технологическая революция, превращавшая язык в мерзость бесчеловечной лени; я хотел заорать в тот день, когда проверял первую письменную работу, сделанную на "олбанском".

Когда мир оглох, я воспрянул с новой надеждой - что литература снова займет главное место как самая популярная форма развлечения. Какой смысл в ситкоме или боевике без звука? Насколько интересна рок-группа, которую не слышно?

Пока люди бегали по улицам, истекая кровью из ушей, плакали и били кастрюлями по головам; пока отбросы общества шныряли по домам и магазинам, пользуясь новой возможностью оставаться незамеченными и воровать все, что захотят; пока религиозные фанатики повсюду приносили в жертву коз и кошек новому разгневанному Богу, желающему нам вечного молчания - я вернулся к своим историям. Несколько недель я игнорировал безумие за окном и писал дни и ночи напролет - лучший материал из всего, что я когда-либо создавал.

Это было несколько месяцев назад.

Мир вернул себе подобие нормальности, если можно назвать "нормальным" множество курсов жестового языка в каждой церкви, школе и общественном центре. Кровавые пятна на земле счистили неделями мытья улиц. Начался бешеный спрос на телевизоры со скрытыми субтитрами, все новейшие фильмы выходят сразу с ними. Это приоритеты.

Ночные новости с субтитрами - безвкусица: точно транскрибируют сленг и ругательства, пишут "че" вместо "что", допускают грубейшие ошибки и сокращения. Я понимаю романтический портрет общества таким, какое оно есть, но я боюсь. Я боюсь за поколение, которое вырастет на чтении такой бессмыслицы. Я боюсь за детей, которые будут учить это как свой язык.

Я боюсь, что нам дали шанс заново принять истинное искусство, истинный язык, каким его задумывали поэты Возрождения, - а мы его игнорируем.

Мои книги и рассказы по-прежнему не продаются, а я не знаю, как преподавать жестовый язык, потому что сам все еще учу его. Я разоряюсь. Как и многие другие.

Я морщусь в магазине, покупая виски, и вижу людей, передающих друг другу записки - крошечные послания, полные сокращений: "Че дел седня?", "Че как?", "Какдила?", "Словимся пожже". Я сделал из этого игру - угадать, что они говорят, какими были настоящие слова. Иногда угадываю, иногда впадаю в ступор. Меня это всегда бесит.

Когда по дороге домой я прохожу мимо парка, я смотрю на глухих детей - тех самых, изначально глухих, - которые играют в мяч и перекидываются жестами. Их руки грациозны и стремительны, подпрыгивают и изгибаются с плавностью, каждый палец - крошечная балерина. Я вижу, как они закатывают глаза на чужаков, на новооглохших, которые разрушают их искусство, создавая свои, более вульгарные вариации языка. Мне жаль этих детей.

Их искусство опошляют.

Источник звука так и не нашли. Насколько мы знаем, он громче и пронзительнее, чем когда-либо. Но ни один человек на Земле