Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

Бросив трубку на рычаг, Дон увидел пристальные взгляды коллег. Ну чего они вылупились? Совсем сбрендили от необходимости быть на работе безупречно вежливыми? Испугались толики искреннего гнева?

По дороге домой он бродил в поисках какого-нибудь заброшенного участка, пусть даже приближение зимы вынуждало нервничать сильнее обычного. Небо почернело на час раньше, чем вчера, и он с ужасом обнаружил, что боится возвращаться домой. Возле его крыльца дожидался фонарь, и улица выглядела такой чужой, будто располагалась на луне. Вокруг не было ни души. Он отпер входную дверь, затем вытащил кирпич, который подобрал в развалинах, и швырнул в фонарь. Когда лампа разбилась вдребезги, Дон быстро закрыл дверь. Весь вечер он притворялся, что пишет, хотя на самом деле смотрел в темноту за окном.

В субботу опять стало многолюдно. Лица прохожих походили на розовую замазку и казались чересчур мягкими. Дон проклинал себя за то, что потратил впустую темную ночь. Если бы он отправился ради тишины в библиотеку, то прошел бы две мили впустую – там тоже были толпы. Какая жалость, что он не может позволить себе переезд! Но лишь здешняя дешевая арендная плата позволяла им с Маргарет откладывать деньги на будущее.

Она выбралась из толпы людей с лицами из замазки и выложила покупки на стол.

– Как успехи?

– Какие еще успехи? По-твоему, если часто упоминать успех, можно его призвать? Ну да, ну да, все у меня в порядке! – Не было смысла говорить ей правду, у него и без ее тревоги хватало забот. Вечером он написал несколько абзацев, но они получились тяжеловесными и нескладными.

В воскресенье он попытался расслабиться, но всякий раз, когда Маргарет открывала рот, оказывалось, что на краю сознания зреет идея, которая требует, чтобы ее заметили и записали.

– Давай попозже, – бормотал он, тщетно пытаясь уловить эту идею. Той ночью она несколько часов беспокойно ворочалась в постели. Он лежал рядом с ней и с тревогой думал, что же с темнотой не так.

В понедельник Дона мучил недосып. Как будто череп стал тесным и хрупким. Всякий раз, когда он пытался сложить числа в столбик, звонил телефон, его коллеги бессмысленно смеялись, доносились отвлекающие обрывки какого-нибудь разговора. Люди бродили между столами. Вокруг него постоянно царила назойливая суета.

Позвонил один из его налогоплательщиков и отказался поверить, что задолжал четыреста фунтов. Дон почувствовал, как сжались кулаки этого человека, который искал жертву, тянулся к нему. Не было причин для паники, учитывая длину разделявшего их телефонного кабеля. Он даже не потрудился скрыть свои чувства.

– Вы должны. Я ничего не могу поделать.

– Ублюдки! – кричал мужчина. – Пи…

Дон положил трубку. Некоторые коллеги пристально смотрели на него. Они, наверное, справились бы с такой беседой лучше, но даже не осознали, что им угрожают. Они действительно верили, что слова и печатные бланки – это достойный ответ на насилие? Неужели они не понимали, насколько все вокруг фальшиво? Только победа над уличным фонарем помогла Дону пережить этот день.

Большую часть пути домой он прошел пешком, наслаждаясь темнотой в тех местах, где фонари были разбиты. Когда он приблизился к своей улице, голубоватый свет сгустился. Неважно, ведь теперь свет не мог добраться до его дома. Когда Дон бросился бежать, стремясь побыстрее попасть в свое убежище, его шаги звучали так же ровно и фальшиво, как свет. Он свернул за угол на свою улицу. Фонарь перед домом горел.

Он вытянул свою костлявую бетонную шею, высокий худой призрак с пылающим ликом. Он победил Дона. Сколько бы раз тот ни уничтожил его, он вернется. Дон заперся в своей квартире и вслепую потянулся к выключателю.

После ужина он сел за стол и перечитал главы на случай, если Маргарет заподозрит, что с книгой дела плохи. Слова на голубоватых страницах казались бессмысленными, собственный почерк выглядел незнакомым. Полыхающие глазные яблоки ощущались инородными телами.

И еще звуки, которые издавала Маргарет. Они звучали натянуто, до жути искусственно, как спецэффекты. Когда он нахмурился, она приглушила их, от чего Дон лишь еще сильнее разъярился. Ее глаза покраснели, но он ничего не мог поделать с расстроенными чувствами этой женщины, поскольку накрепко замкнулся в себе.

– Я иду спать, – наконец заявила она, как будто с упреком. Когда Дон понял, что больше не может сидеть в одиночестве, она еще не заснула. Он лег к ней спиной, чтобы не заводить разговор, который мог бы его отвлечь. С темнотой определенно было что-то не так.

Утром, когда она ушла на работу, Дон понял, как надо поступить. Поскольку у него не осталось возможности писать по выходным или вечерам, придется отказаться от основной работы, которая в любом случае была бестолковым занятием. Его книга важнее, в ней будет сказано то, что необходимо сказать – и он сам поймет, что именно, когда придет время. Ухмылка в зеркале для бритья не отражала его истинных чувств.

Она сделалась шире, когда он позвонил в контору и сообщил, что заболел. Ложь доставляла удовольствие. Он сидел за своим столом, ухмыляясь, и ждал нужных слов. Однако вернуться к той части себя, которая написала эти главы, Дон не мог: как бы глубоко он ни погружался в свой разум, там не было ничего, кроме диалога. Как успехи? Нет никаких успехов. Ни грана успеха, ничегошеньки, голяк. Вытеснение, регресс, ликантропия. За окном мелькали лица, вылепленные из замазки. Вернулся голубоватый свет, превращая их в карикатуры или кое-что похуже. Вытеснение, регресс, ликантропия.

– Ты рано вернулся домой, – сказала Маргарет.

Он устремил на нее пристальный взгляд, выискивая подвох, и в конце концов она отвернулась.

После ужина она смотрела телевизор в спальне, убавив звук до шепота. Дон решил к ней присоединиться, чтобы увеличить расстояние между собой и шторами, сквозь которые сочилась голубизна. Как только он выключил свет, гостиная превратилась в мертвую голубоватую коробку. Он поспешно потянулся к выключателю, но оказалось, что голубизна проникла и в люстру.

– Ты оставил свет включенным.

– Не трогай!

Дон не мог объяснить ей, почему. Он замкнулся в себе, но его скорлупа казалась хрупкой. Он испытал некую разновидность облегчения, оттолкнув ее; по крайней мере, можно было не тратить силы на попытки обо всем рассказать. Она некоторое время таращилась в телевизор, потом выпила аспирин, взглянула на Дона и вздрогнула, наткнувшись на его равнодушный взгляд. Съежившиеся фигуры дергались, как будто пытаясь выбраться из телевизионной коробки, и казались столь же реальными, как и он сам. Через некоторое время Маргарет скользнула в постель и спрятала лицо. Наверное, она плакала.

Дон