Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

И все-таки любой посторонний, оказавшийся в Ньюшем-парке, мог бы задаться вопросом, чего же тут можно бояться; с какой стати дети приближаются со смесью дерзости и опаски к домику из красного кирпича, что стоит у сумеречного пруда? Ведь в этом сарайчике вряд ли пряталось что-то опасное – там поместилось бы десятка два велосипедов, только и всего. К условленному времени рыбаки и любители судомоделизма уже покидали пруд, его воды пустели и успокаивались; парковые фонари полоскали в них светящиеся хвосты. Все звуки стихали, кроме шепота детей, шелеста деревьев вокруг пруда и, возможно, неразборчивого сердитого бормотания, чей источник прохожий не сумел бы определить. Он бы успокоил сам себя, решив, что это просто игра.

И действительно, это была игра, нацеленная на то, чтобы победить страх. Прождав достаточно долго, прохожий услышал бы в павильоне непонятные звуки, свидетельствующие о каком-то движении, и короткий рык. В сгущающихся сумерках он бы мог заметить, как нечто, спотыкаясь, выбирается из павильона, словно раненый паук из логова. И насколько бы этот прохожий поверил своим глазам? Что бы подумал про неуклюжий, толстый, пугающе проворный силуэт? Про голову, которая словно принадлежала другому, гораздо меньшему телу, и была почти невидима под серой балаклавой, не считая маленьких глаз в дыре с неровными краями?

Все это вынуждало нас его ненавидеть. Мы были слишком юными, чтобы проявлять терпимость, и, кроме того, он сам был к нам нетерпим. Сколько мы себя помнили, он всегда сидел там, охраняя свою территорию и бутылку бормотухи. Если кто-нибудь подходил слишком близко, он начинал ворчать. Иногда можно было разобрать слова: «Чертов ублюдок, куда прешь, куда нос суешь… ворюга, бездельник ублюдочный… думаешь, ты умный, да?.. вот я тебя сейчас научу уму-разуму…»

Мы не видели его до наступления сумерек, потому он и превратился в монстра. Возможно, дни проводил с дружками где-то в другом месте – на ступеньках какой-нибудь разрушенной церкви в центре Ливерпуля, на траве в Сент-Джонс-гарденс, в тесноте на скамье напротив Публичной библиотеки Эдж-Хилл, чьи остановившиеся часы, несомненно, помогали убивать время. Но если какие-то мысли на эту тему и приходили на ум, мы гнали их прочь как несущественные. Он был порождением тьмы.

Разве это не должно было означать, что стоит мне увидеть его в ярком свете, и все закончится? На самом деле, все лишь началось.

Был ужасно жаркий день в самом разгаре лета, которое стало для меня десятым. Когда наступает такое пекло, не хочется думать даже об играх, позволяющих скоротать каникулы. Я мог лишь брести по очередному адресу, названному родителями, немного ворча.

Они владели газетным киоском на Уэст-Дерби-роуд. В тот день ждали заказанные экземпляры «Горна Тьюбрука». Мой отец, даже когда бывал не согласен с независимыми газетами вроде «Горна» или «Свободной прессы Ливерпуля», продолжал их поддерживать; по крайней мере, их не поглотили и не уничтожили монополисты. Запаздывание свежего номера «Горна» его встревожило; неужели у газеты проблемы? Он послал меня выяснить, в чем дело.

Я перебежал Уэст-Дерби-роуд как раз в тот момент, когда светофор на вершине холма выпустил поток машин. Насколько я знал, только девочки пользовались подземным переходом, к тому же его снова затопило. Я прошел мимо бетонной коробки полицейского участка в парк, чтобы сделать крюк. Было слишком жарко, чтобы идти куда-то быстро или прямым путем.

В парке было полно людей, они играли в футбол, загорали на лужайках, катали детские коляски. Пациенты расположились у здания больницы на Орфан-драйв рядом с парком. Вокруг озера рыбаки сидели у транзисторных приемников и секли воздух лесками с крючком. За озером по мелкому круглому пруду сновали модели лодок. Я остановился, чтобы понаблюдать за тем, какую фигурную рябь они оставляют на воде, и заметил какой-то предмет в павильоне.

Сперва я подумал, что это старый серый мешок, который кто-то бросил на скамейку. Возможно, в нем был мусор, ворох щепок, наверное, из-за них ткань местами выпирала. Затем я понял, что «мешок» – это одежда неопределенного цвета, какой-то макинтош или дождевик. То, что я смутно принял за древнюю хозяйственную сумку, лежавшую рядом с мешком, явило фрагмент грязной кожи и тускло блестящий глаз.

При свете дня он выглядел еще более пугающе: такой огромный и неподвижный, не одурманенный, а спящий. Присутствие моделистов с их пультами дистанционного управления меня успокоило. Я спокойным шагом добрался мимо огородов до Прингл-стрит, где в террасном доме располагалась редакция «Горна».

Наши экземпляры были в пути, как сообщила Крисси Махер, редактор, и настояла на том, чтобы налить мне чашечку чая. Она казалась немного расстроенной, когда, выпив чай, я поспешил выйти под дождь. Возможно, с моей стороны было невежливо не дождаться его окончания, но в знойный день хотелось порадоваться ему им по полной программе, подставить лицо и обнаженные руки под натиск капель, вдыхать его с почти истерическим восторгом.

К тому времени, как остались позади огороды, где каждый капустный кочан стрекотал, как игрушечный пулемет, ливень стал чересчур сильным даже по моим меркам. В парке укрыться было негде; каждое дерево превратилось в миниатюрную запоздавшую тучку, попав под которую, можно было промокнуть до нитки. Ближайшая крыша была у пруда, чья опустевшая поверхность покрылась паутинной рябью. Я бежал вниз по скользкой асфальтированной тропе, шлепая по лужам, смаргивая дождевую воду и надеясь, что в павильоне найдется местечко.

Места было маловато – и потому, что дождь легко проникал в глубину кирпичного строения, и потому, что оно оказалось не совсем пустым. Он лежал в той же позе, в какой я его недавно увидел, лицом кверху, в промокшей балаклаве. Неужели лодочники старались не смотреть на него пристально? Капли дождя попадали в его немигающие глаза и стекали по видимой коже.

Я никогда раньше не видел смерти. Стоял и дрожал под дождем, как зачарованный. Теперь я мог его не бояться. Он натягивал на себя серое пальто до тех пор, пока оно не порвалось в нескольких местах; сквозь прорехи я разглядел то ли темную ткань, то ли волосатую кожу неопределенного цвета. Над ним, на крыше павильона, виднелось граффити – и я наконец-то разглядел, что это не его имя, а три мальчишеских имени: МАК ТОШ ВИЛЛИ. Они были полустертыми, и неудивительно, что воображение стремилось заполнить пробелы.

Мой взгляд то и дело устремлялся к нему. Игнорировать его становилось все сложнее; присутствие тела усиливалось. Его бесформенность, прорехи на пальто наводили на мысль о старом мешке с бельем, истлевшем и заплесневелом. Рука была