Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

Мы ждали. Витрины магазинов на Уэст-Дерби-роуд светились неоновой зеленью. Позади нас деревья перешептывались и поскрипывали. Мы то и дело поглядывали в сторону парка, но на темных дорожках виднелся только какой-то одиночка. В конце концов, чтобы чем-то заняться, мы стали бесцельно бродить вокруг «острова».

Я первым увидел сообщение, нацарапанное крупными буквами на ближайшем к парку углу. Это был почерк Лорны или Кэрол? Меня это несколько шокировало, потому что надпись выглядела полуграмотной. Но, должно быть, девушке пришлось использовать камень в качестве карандаша, что вряд ли упрощало задачу; некоторые буквы она процарапала сквозь растущий на тротуаре мох.

МАРК УВИДИМСЯ В ПАВИЛЬОНЕ, – вот что там было написано.

Я почувствовал, как он чуть отпрянул.

– В каком павильоне? – пробормотал мой друг.

– Наверное, в том, который возле киоска, – сказал я, чтобы успокоить его.

Мы поспешили по Орфан-драйв. Листва над фонарями ослепительно сияла. Прежде чем дойти до пруда, мы перешли мост, с которого при дневном свете на уток дождем сыпалась манна, и вошли в парк.

Ярмарка погрузилась в спячку; в лабиринтах дорожек и древесных стволов царили тишина и непроглядная тьма. Случайные неясные движения навели меня на мысль, что девушки где-то рядом, но силуэт, бредущий по ближайшей тропинке, выглядел слишком громоздким.

Павильон находился на краю главной лужайки, рядом с футбольным полем. За лужайкой, окутанные ярким ореолом, высились многоэтажки. С каждой из четырех сторон павильона была ниша, в которой стояла скамейка. Мы их по очереди проверили, и на нас всякий раз обрушивались насмешливые возгласы или ругательства.

– Я знаю, где они, – сказал Марк. – В том павильоне, что рядом с лужайкой для игры в боулз. Это недалеко от того места, где они живут.

Но мы были ближе к павильону у воды. Тем не менее я последовал за ним на главную аллею. Когда мы повернули к лужайке для игры в боулз, я взглянул в сторону пруда, но меня ослепил свет фонарей. Я последовал за ним по узкой тропинке между живыми изгородями к нашей цели и чуть не врезался, когда он резко остановился. Павильон был пуст, как и обветшалые георгианские дома на дальней стороне лужайки.

К моему удивлению и досаде, он опять не направился к пруду. Вместо этого мы поспешили к заброшенной эстраде, спрятанной в зарослях. Теперь единственной мелодией, которая там звучала, был хруст разбитых кирпичей. Я был уверен, что девочки не назвали бы это место павильоном, и, конечно, там не было ни души. Нас окружали пышные, темные кусты.

– Пошли, – сказал я, – а то упустим. Они, должно быть, у пруда.

– Их там не будет, – ответил он, и я счел это глупостью.

Заметил ли я, как он вдруг занервничал? Возможно, но меня это только разозлило. В конце концов, как еще я мог снова встретиться с Кэрол? Я не знал ее адреса.

– Ну ладно, – фыркнул я, – если ты хочешь, чтобы мы с ними разминулись…

Я увидел, как он напрягся. Возможно, мое презрение задело его больше, чем вышло с Беном; перво-наперво, он был старше. Не успел я понять, что Марк задумал, а он уже направлялся к пруду, да так быстро, что мне пришлось бы бежать, чтобы не отстать от него – чего, учитывая вспыхнувшую между нами враждебность, я делать не стал. Я зашагал за ним, всем своим видом выражая презрение. Вот так я и заметил движение на одном из островков темноты между фонарями на главной аллее. Я взглянул в ту сторону и увидел в нескольких сотнях ярдов от себя девушек.

После паузы они ответили на мое приветствие – как мне показалось, несколько робко.

– А вот и они! – крикнул я Марку. Он, вероятно, уже был у пруда, но мне было трудно разглядеть его из-за яркого света фонарей. Я подзывал девочек, прося поторопиться, как вдруг включился его радиоприемник.

– Гх… хла… ссс… – прохрипел он, поначалу напомнив пиратского попугая.

Искаженный голос звучал надтреснуто, неровно, словно чьи-то голосовые связки были слишком старыми, чтобы издавать звуки.

– Понимаешь, к чему я клоню, сынок? – торжествующе проскрежетал он. – Гхлас-с.

Мне стало не по себе, потому что интуиция подсказывала: странное слово следует интерпретировать как «глаз». А потом я с ужасом осознал, что Марк не взял с собой приемник.

Наверное, в павильоне кто-то слушал радио. Но я пришел в ужас, сам не зная почему. Я побежал к пруду, крича:

– Ну же, Марк, они здесь!

Свет фонарей меня ослеплял; все качалось, пока я бежал – потому я и не был уверен в том, что вижу. Я точно видел Марка в павильоне. Он стоял внутри, лицом к лицу с тьмой. Не успел я разобрать, есть ли внутри кто-то еще, как Марк выскочил наружу вслепую, шатаясь, закрывая лицо руками, и рухнул в пруд.

За ним что-то волочилось? К тому времени, когда я достиг границы освещенного пространства, все выглядело так, словно он в чем-то запутался и едва ли способен сопротивляться. Он дрейфовал – или что-то его тащило – к центру пруда на куче плавающего мусора. На краю кучи, близко от лица Марка, виднелось бледное неровное пятно с двумя поблескивающими круглыми предметами – крышечками от бутылок? Я все это видел, потому что стоял беспомощный и кричал девушкам:

– Быстрее, ради Бога! Он тонет!

Он тонул, а я не умел плавать.

– Не тупи, – раздался голос Лорны.

Услышанное меня так взбесило, что я отвернулся от пруда.

– Ты что несешь? – закричал я. – Ты о чем, тупая сучка?

– Ой, ну как хочешь, – высокомерно ответила она и больше не сказала ни слова.

Но Кэрол сжалилась при виде моей истерики и объяснила:

– Глубина около трех футов. Он ни за что не утонет.

Я сомневался, что она знает, о чем говорит, но в любом случае это не стало бы оправданием для меня, если бы я не попытался его спасти. Повернувшись к пруду, я смятенно ахнул: он исчез, утонул! Мне оставалось лишь войти в мутную воду, которая поглотила мои ноги и сомкнулась на талии, словно лед, мешая двигаться.

Дно пруда было покрыто толстым слоем склизкого мусора. Я поскальзывался, боясь потерять равновесие. Чутье подсказывало, что надо идти к центру. И там я на него наткнулся, моя вялая ступня ударила его по ребрам.

Я попытался его поднять, но обнаружил, что он чем-то придавлен. Мне пришлось вслепую ощупывать его в холодной воде, осязая, насколько он неподвижен. У него на лице лежало нечто вроде надутого матерчатого мешка, очень большое. Я не сумел