Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

прикоснуться к этой штуке во второй раз, потому что ее содержимое показалось мне слишком мягким, жирным. Вместо этого я схватил Марка за лодыжки и наконец-то сумел сдвинуть с места. Затем я с трудом подтащил его к берегу за плечи, держа голову на поверхности. Он был ужасно тяжелым. В конце концов девушки вошли в воду, чтобы помочь.

Но мы опоздали. Когда мы опустили его на бетон, оказалось, что его лицо застыло в гримасе ужаса, во рту плескалась вода. С его глазами, насколько я мог видеть, все было в порядке. У Кэрол началась истерика, а Лорна убежала в больницу, возможно, чтобы поскорее избавиться от жуткого зрелища. Я лишь усугубил состояние Кэрол, спросив, почему они не дождались нас в павильоне; я хотел убедиться, что в случившемся виноваты они. Но Кэрол отрицала, что они написали послание, и ее истерика усилилась, когда я спросил, почему они не подождали нас у «острова». Мой вопрос – или собственное воспоминание – как будто напугали ее.

Больше я с Кэрол не виделся. Те немногие газеты, которые удосужились сообщить о смерти Марка, вынесли вердикт «в результате несчастного случая». Полиция невзлюбила меня после того, как я заявил, что в пруду мог быть кто-то еще: из него слили воду и никого не обнаружили. По крайней мере, подумал я, что бы там ни было, оно исчезло. Возможно, хоть это случилось благодаря мне.

Но нельзя исключать, что я переусердствовал, стремясь угомонить муки совести. В последний раз я приближался к павильону много лет назад, зимним вечером, по пути домой из школы. В глубине строения что-то блеснуло. Приблизившись, нервно наблюдая за павильоном и прудом сразу, я увидел два кружочка, глядевших на меня из темноты рядом со скамейкой. Это были крышечки от кока-колы, а вовсе не глаза, и, должно быть, из-за ветра вода в пруду всколыхнулась, а крышечки кувыркнулись в мою сторону. Что меня больше всего испугало, когда я удирал во тьме, так это то, что я бы не увидел, куда бегу, если бы сделал то, что мне отчаянно хотелось сделать – поднял руки, защищая глаза.

Над миром

Когда Нокс спустился, за стойкой регистрации никого не было. Гонг, которым постояльцев созывали ужинать, беззвучно висел на стойке; на обеденных столах высились сложенные пирамидками салфетки, будто часовые на посту; в холле пустовали стулья. Ничто не шевелилось, за исключением рыбок в аквариуме – флуоресцентных проблесков в воде, пузырившейся, как лимонад. На стойке лежала открытая книга регистрации посетителей. Он лениво перелистал страницы, разыскивая запись о своем предыдущем визите. Его внимание привлек манчестерский адрес, но фамилия была не его… уже не его. Это была фамилия его жены, а рядом значилась еще одна – другого мужчины.

Он не сразу это осознал. К тому времени, вероятно, они уже поженились. Выходит, фамилия другого мужчины – Тули? Нокс не озаботился тем, чтобы это узнать. Он с радостью обнаружил, что не испытывает никаких эмоций, кроме любопытства. Почему она сюда вернулась – решила устроить что-то вроде второго медового месяца, чтобы избавиться от воспоминаний о первом?

Когда он вышел наружу, оказалось, что идет дождь. Такая погода должна была очистить холмы от всех, кроме наиболее самоотверженных пешеходов; он мог оказаться там в одиночестве – никаких бродячих радио, никаких плетущихся куда-то родителей с детьми на хвосте. Над отелем туман блуждал среди сосен, которые то бледнели и расплывались, образуя колючий серый фриз, то уплотнялись, вновь обретая зеленый цвет. Высоко на осыпи белел Епископ Барфский, словно одинокий кривой зуб.

Увиденное как будто остановило время, повернуло его вспять. Нокс не покидал отель «Лебедь». Миг спустя оттуда выбежит Венди, которой пришлось вернуться за фотоаппаратом, рюкзаком или чем-то еще. «Я не слишком задержалась? Автобус еще не уехал? Ох, боже мой, прости…» Конечно, эти ощущения были полной ерундой: он не остановился в развитии, изменился после брака, более четко определил свою идентичность, но тот факт, что воспоминания были холодными и отстраненными, его воодушевил. Жизнь неумолимо шла своим путем, и перемены ее питали. Епископ поражал белизной лишь потому, что кто-нибудь каждый год взбирался на крутую осыпь с ведром известки из «Лебедя» и красил его.

Подъехал автобус. Он был набит промокшими туристами, которые двигались медленно, как черепахи, только вместо панцирей волокли на спинах огромные рюкзаки и тубусы с принадлежностями для кемпинга. Лишь один раз ему пришлось вынести такую поездку. Неужели ничего не изменилось? Ни «Лебедь», ни местная еда, ни ненавязчивое обслуживание, ни длинное белое здание семнадцатого века, которое так очаровало Венди. У него был отдельный столик; если хочется побыть в одиночестве, никто не побеспокоит. Вечером подадут оленину, которую он не пробовал со времен медового месяца. Нокс вернулся с твердым намерением насладиться «Лебедем» и прогулками, твердо решил не позволять воспоминаниям лишать его этих удовольствий – и обнаружил, что сомнения были беспочвенны.

Он зашагал по Кесвик-роуд. Дождь хлестал по озеру Бассентуэйт и барабанил по капюшону дождевика. Почему каменная стена впереди показалась такой значимой? Не здесь ли Венди остановилась когда-то, потому что стена пела? «О, посмотри, какие они красивые». Когда он склонился над расщелиной, из темноты высунулась группка голодных, разинутых клювов. Увиденное привело его в смятение: жизнь неумолима, она прорастает всюду, даже среди камней. Теперь безмолвная расщелина заросла мхом.

Почему-то этот образ заставил его задуматься о том, как погибли Венди и тот мужчина. Туман застал их врасплох где-то на возвышенности; они умерли от переохлаждения. Все это он услышал от подруги Венди, которая отдалилась от него и, казалось, винила за то, что он доверил Венди неопытному туристу – как будто Нокс был обязан заботиться о ней даже после того, как она снова вышла замуж! Он не попросил рассказать в деталях. Испытал облегчение, когда Венди объявила, что встретила кое-кого. Они слишком привыкли друг к другу, слишком хорошо друг друга знали и были чересчур замкнутыми людьми, вследствие чего стали чужими задолго до расставания.

Нокс миновал лагерь, разбитый посреди поля. Он не спал в палатке со времени непосредственно после женитьбы, да и в тот раз так вышло вопреки протестам. Дождь струился по яркому брезенту. Приглушенные голоса мужчины и женщины метались от палатки к палатке. Он невольно вытянул шею, пытаясь разглядеть пару, но, вероятно, это была радиопередача. Они что-то увлеченно обсуждали, но он не мог разобрать ни слова. Лагерь выглядел опустевшим. Наверное, все спрятались от непогоды или куда-то ушли.

К тому времени, когда Нокс добрался до