Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

птенчики лениво дрейфовали или пытались вскарабкаться на берег. Я чувствовал, что Марк нервничает. Он включил транзистор погромче; искаженный голос Элвиса Пресли прорвался сквозь помехи, а потом опять в них растворился, когда его заглушила местная радиоволна. С чего вдруг Марк стал таким дерганым? Я видел вокруг лишь тускнеющее небо, растворяющиеся в дымке деревья на дальнем берегу озера, мерцающие на плавучем мусоре бутылочные крышечки, похожие на чьи-то глаза, блеск битого стекла на лужайках.

Мы прошли мимо запертого киоска с мороженым. Бен направлялся к круглому пруду, чей край был очерчен импровизированным забором – флуоресцентной оранжевой лентой, привязанной к железным прутьям. Я чувствовал нерешительность Марка, как будто он превратился в испуганную собаку, которую тащили на поводке. Поводком была гордость: он не мог показать свой страх, особенно когда никто из нас не знал плана Бена.

Вокруг пруда проложили новую бетонную дорожку.

– Мы напишем здесь наши имена, – сказал Бен.

Темный пруд покачивался, словно пытаясь погасить отраженный свет. Черные тучи заволокли небо и заполнили водоем; приближалась гроза. Кирпичный павильон был очень темным и напоминал пещеру. Я подошел к оранжевой ограде, не желая оставаться последним, и потыкал бетон носком ботинка.

– Не получится, – я почему-то почувствовал облегчение. – Все застыло.

И кто-то побывал там до нас, еще до того, как бетон схватился. Следы вели от темного павильона в нашу сторону. По мере приближения они исчезали, без сомнения, из-за затвердевания бетона. Они выглядели так, будто человек хромал.

Когда я указал на них. Марк вздрогнул, потому что мы услышали, как помехи внезапно заглушили радиоволну.

– Что с тобой такое? – раздраженно спросил Бен.

– Ничего.

– Темнеет, – заметил я, но не в качестве ответа, а чтобы уговорить всех вернуться к главной улице. Но мое замечание вдохновило Бена; в его глазах появилось презрение.

– Я знаю, в чем дело, – заявил он, указывая на Марка. – Это то место, где он когда-то струсил.

– Кто струсил? Я ничего не боюсь, мать твою.

– Но раньше-то боялся. И по тебе это было видно, – усмехнулся Бен и рассказал нам: – Старикан Вилли гонял его вокруг пруда. Он его ненавидел, этот старый хрыч. Марк все время от него удирал. А я нет. Я не боялся.

– Ты бы лучше не бросался словом «трус» направо и налево. Если бы ты видел, что я сделал с этим старым ублюдком…

Возможно, движение вокруг нас заставило его замолчать. Вокруг царила сумрачная суета: небо заволокло тьмой, по поверхности пруда в нашу сторону неслись какие-то бесформенные силуэты, в углу павильона беспокойно копошилась тень. Но на Бена хвастовство не произвело впечатления.

– Продолжай, – усмехнулся он. – Теперь ты напуган. Спорим, не осмелишься войти в павильон.

– Это кто же не осмелится, я? Эй, я тебе сейчас покажу!

– Валяй, показывай. А мы посмотрим.

Вероятно, страх Марка почувствовали все. Его тело от напряжения сделалось деревянным, как у марионетки. Я уже был готов вмешаться – солгать, что полиция где-то рядом, – когда он в отчаянии пожал плечами и шагнул вперед. Осторожно перебравшись через ленту, словно она была под напряжением, ступил на бетон.

И направился к павильону. Он включил радио на полную мощность; я больше ничего не слышал, только наблюдал за перемещением неясных очертаний в глубине отраженного неба, смотрел, как Марк ради бравады ступает по отпечаткам. Они поглотили его ступни. Он был уже почти у павильона, когда я заметил, что он взглянул на радиоприемник.

Песня снова испортилась; в нее просочился другой звук, какое-то неразборчивое бормотание. Я подумал: наверное, из-за заразительной нервозности Марка сам слышу, как помехи складываются в слова. «Кто к нам приперся? Покажись-ка, сынок». Но почему эти слова не могли быть настоящим фрагментом радиопостановки?

Марк все еще шел, не отрывая взгляда от радиоприемника. Он казался почти загипнотизированным; в противном случае наверняка отпрянул бы от сгорбленной тени, которая метнулась вперед из угла у скамьи, хотя это, наверное, была тень от облака.

Когда его нога коснулась стены павильона, я нервно позвал:

– Ладно, Марк. Пойдем кататься на роликах.

Мне казалось, я спас его. Но когда он поспешно вернулся, на меня или на кого-либо еще даже не взглянул.

В течение следующих нескольких дней он почти не разговаривал со мной. Возможно, решил избегать магазинчика моих родителей. Разумеется, он держался подальше от банды – что оказалось только к лучшему, потому что Бен, лишенный идей Марка, мог думать только о магазинных кражах. Вскоре их поймали, потому что они были не очень умелыми. После этого у моего отца возникли сомнения насчет Марка, но Марк всегда был скрупулезно честен, разнося покупки; после некоторых раздумий отец не стал его увольнять. В конце концов Марк снова заговорил со мной, хотя и не о парке.

Это было досадно: мне хотелось рассказать ему, как выглядит павильон сейчас. Я все равно ходил мимо по дороге домой, хотя и из другой школы. Кто-то исписал павильон. В этом не было ничего необычного – граффити заполняли пешеходные переходы и даже украшали перекрестки, – но слова оказались, мягко говоря, странными: как каракули на стенах камеры буйнопомешанного или абракадабра, призывающая демона. УДЕЛАЙ УБЛЮДКА. ВЫКОЛИ ЕМУ ГЛАЗА БУТЫЛКОЙ. ВЫДАВИ ИЗ ОРБИТ. ПРОЛОМИ ЕМУ ЧЕРЕП. Среди этой ахинеи, как обглоданные кости, просматривались полустертые останки прежней надписи: МАК ТОШ ВИЛЛИ.

Я не так сильно расстраивался из-за табу на разговоры об этом месте, как мог бы, потому что у меня появилась первая подружка. Ее звали Ким; она жила в квартире в моем квартале, и из-за профессии ее родителей, казалось, от нее всегда пахло рыбой с жареной картошкой. Я ей явно нравился – прежде всего, я снова начал читать ради удовольствия, чем мало кто из ее друзей мог похвастать. Она делилась со мной секретами, что стало для меня новым опытом, странным и довольно волнующим – как и то, что меня видели на Уэст-Дерби-роуд с девушкой под руку, неважно, с какой именно. Я был счастлив не обращать внимания на насмешки Бена и его приятелей.

Она любила парк. Мы часто прогуливались по нему, бросая уткам крошки по доброте душевной. Больше всего Ким любила наблюдать за яхтами-моделями, которые оставались скользить по поверхности пруда, когда ревущие моторки-модели уносились прочь. Я тоже с удовольствием наблюдал, держа ее теплую, хотя и немного влажную руку. Легкий ветерок уносил ее кухонный запах. Но я не мог не заметить, что на стенах павильона теперь были нарисованы кричащие лица с красными фонтанами вместо глаз. Я никогда раньше не видел на стенах рисунков, изображающих насилие.

Мои отношения с Ким оказались недолгими.