Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

или, еще лучше, человеческий голос, звук проезжающего по лесной дороге автомобиля, если бы только он вернулся в гостиницу за свистком и компасом… Тут раздался какой-то звук. Что-то топало к нему. Почему же он скорее огорчился, чем обрадовался?

Возможно потому, что туман скрывал того, кто торопливо приближался по склону; незнакомец казался слишком маленьким для взрослого человека, слишком быстрым, слишком кривобоким. Нокс подумал о ребенке, который спускался наугад по гниющей лесной подстилке. Но разве бывают дети, которые все время молчат? Пока некто, прихрамывая, двигался сквозь туман, Нокс подавил желание удрать. Он увидел, как нечто стукнулось в тумане о корень и упало. Не успев осмелеть и двинуться навстречу, он понял, что это всего лишь чей-то рюкзак.

И все же не испытал облегчения. Рюкзак был старым, выцветшим, в пятнах гнили; туман лишил его цвета. Откуда он взялся? Кто его бросил и почему? Он все еще слабо подрагивал, словно внутри притаилось что-то живое. Конечно, дул ветер: туман клубился. Тем не менее Нокс предпочел не подходить. Смутное, робкое колыхание мешка-переростка почему-то вызывало неприятные чувства.

И все же, возможно, инцидент случился своевременно. Он заставил Нокса взглянуть вверх в поисках причин произошедшего. Он ничего не обнаружил, но заметил вершину холма на фоне облаков. Это был не Барф, потому что среди деревьев маячили две пирамиды из камней, расположенные рядом. Если он доберется до них, будет больше шансов разглядеть дорогу. Не доносились ли с вершины приглушенные голоса? Нокс надеялся, что да, но у него не было времени прислушиваться.

Он все еще не был в безопасности. Туман замедлился, но по-прежнему преследовал его. Склон над ним был слишком крут, чтобы карабкаться. Нокс отступил в заросли, избегая скользких корней, которые тускло блестели серебром, и постоянно поглядывая вверх в поисках тропинки. На какое-то время он потерял из виду неизвестную вершину. Лишь мельком увидев пирамиды на фоне темнеющего неба, перестал паниковать. И все-таки, это пирамиды или силуэты сидящей пары? Нет, увиденные им объекты были не того цвета, чтобы оказаться людьми.

Склон становился все круче. Что еще хуже, сумерки, подобно туману, опускались на лес. Он посмотрел вниз, но обрыв оставался темным и отвесным; никаких признаков дороги, только серая паутина бесчисленных ветвей. Нокс двинулся вперед ощупью, не глядя под ноги, отчаянно пытаясь найти тропу. Несомненно, какая-то тропинка должна вести к пирамидам. Но доберется ли он до нее до наступления темноты? А если подняться по склону, держась за деревья? Стоп: не тропа ли впереди, ведущая вниз между елями? Он ринулся вперед, боясь побежать, чтобы не поскользнуться. Протянул руку, чтобы ухватиться за дерево и обойти ловушку из корней. Но отпрянул – мерцающие борозды на коре пугающе напоминали лицо.

Нокс не хотел, чтобы ему о ком-то напоминали. Он цеплялся за пустоту внутри себя и гнал прочь воспоминания. И все же, проходя мимо следующего дерева, уловил намек на лицо, сотканное из трещин на коре и сумерек. Полумрак заставил его воображение разыграться, вот и все… но почему, когда он хватался за очередной ствол, чтобы продвинуться вперед, ему все время казалось, что каждый клочок лишайника напоминает чей-то лик? Чем пристальнее он вглядывался, разгневанный своими страхами, тем мельче и многочисленнее казались роящиеся повсюду образы. Это много непохожих лиц или много версий одной и той же пары? Их выражения можно было разобрать с трудом, но они все равно казались многообразными, тревожащими.

На миг Нокс уверился, что не отступит – что должен смотреть по сторонам, пока свет не погаснет совсем, и видеть лица, которые будут становиться все мельче, отчетливей и многочисленней. Паника погнала его прочь от лишайника и вынудила карабкаться вверх. Пальцы впивались в гниль; папоротники корчились и рвались, когда он хватался за них; окружающий полумрак кишел образами. Он пытался найти опору для ног, взрывая землю пятками. Хватался за корни, с которых отслаивалась оболочка, а внутренность оказывалась влажной и холодной.

Не раз соскальзывал обратно в сгущающуюся тьму. Но паника не унималась. Наконец, когда сумерки превратили лес в сплошную мглу, Нокс добрался по склону, который постепенно делался пологим, до прогалины.

Как только это случилось, триумф уступил место разочарованию. Даже сумей Нокс увидеть тропу с вершины, ночь поглотит ее быстрее, чем он сумеет спуститься. Небо продолжало чернеть. На темном фоне вырисовывались две сутулые фигуры, повернувшие к нему головы. Внезапно Нокса охватила радость. Он услышал голоса – несомненно, это был не просто шум ветра. Два силуэта были людьми. Они наверняка знали дорогу вниз, и он мог присоединиться к ним.

Он продолжил карабкаться вверх. За деревьями склон снова стал крутым, но за вереск было легко было хвататься, хотя Ноксу и казалось, что он взбирается по почти вертикальной поверхности. Голоса стихли; возможно, они услышали его. Но когда он поднял глаза, фигуры не шелохнулись. Поднявшись на фут выше, он увидел, что обращенные к нему лица – это заросли мха; фигуры все-таки оказались сложенными из камней пирамидами. Это не имело значения: на вершине его ждали товарищи; он слышал голоса, он был уверен, что слышал их, господи, пусть он в этот раз не ошибется. И действительно, когда Нокс с трудом преодолел последние ярды, две серые фигуры поднялись со скрежетом и грохотом сланца и тяжело двинулись к вновь прибывшему.

Сеанс продолжается

Гвозди не просто проржавели, они сломались. Под несколькими слоями краски сгнили и дверь, и рама. Когда Ли потянул, все рухнуло на него со звуком, похожим на тот, с которым старая пробка вылетает из бутылки.

Он не пользовался кладовой с тех пор, как отец заколотил дверь, преграждая крысам путь в магазин. И полки, и те немногие предметы, которые там еще оставались, – открытая банка с краской, сломанная кисть – выглядели единой массой грязи и пыли.

Ли уже отворачивался, машинально отметив темное пятно, занимавшее большую часть смутно различимой дальней стены кладовки, как вдруг до него дошло, что это не сырость. Внутри пятна маячили очертания ровных рядов, похожих на зубы в разинутой пасти: сиденья в старом кинотеатре.

Он уже много лет не вспоминал про это заведение. Воскрешенные старые фильмы, втиснутые в маленький экран телевизора, казались усохшими, утратившими всякую прелесть, и память не бередили. Дело не только в том, что Кэгни, Богарт и прочие были гигантами, чьи колоссальные лица парили над зрителями, словно древние идолы; кинотеатр сам по себе обладал индивидуальностью. Экран, обрамленный парными театральными ложами, оставшимися с мюзик-холльной поры, слабый запах и