Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

через темный-претемный Лес Капитолия вверх, к Блэк-Хиллз. Кэрол щебетала по мобильнику, не обращая на меня внимания, так что я гнал как сумасшедший. В последнее время я всегда так гонял.

Вечеринка уже была в самом разгаре, когда я подкатил к круговому подъезду особняка и втиснул ржавый четырехдверный «крайслер» в щель между акрами «порше», «ягуаров» и «мерседесов». Тедди Уилсон, может, и лежал в могиле всего пару месяцев, но Джейкоб был тертым калачом по части приемов. Умел привлечь сливки общества, ничего не скажешь.

Передние двери распахнулись под звуки Бинга Кросби с биг-бендом, входившими в раж. Парнишка-подросток в шикарном белом костюме забрал наши пальто. Я машинально придержал рукой кошелек. Голубая кровь тусовалась в гостиной, где грозно главенствовала огненная искусственная елка. Двойники швейцара в таких же белых смокингах сновали с подносами, уставленными шампанским и канапе. Атмосфера царила как на вечеринке по случаю окончания съемок «Касабланки». Иллюзию портил лишь двойник Уэйна Ньютона, развалившийся на скамейке у рояля – его перстень с розовым бриллиантом поблескивал на клавишах. Вряд ли он там играл; у его ноги высилась шаткая пирамида из рюмок, а сам он выглядел, мягко говоря, убитым в хлам.

Гости бродили кругами, запивая веселую пустоту паршивыми мартини. Многие уже набрались достаточно, чтобы отбросить покровы цивилизованности и пойти вразнос. Всем здесь руководил Джейкоб – «под мухой», как говорят кокни, – возлежа перед подданными и подхалимами в византийской роскоши. «Господи боже, – подумал я, – ну и прикид у него». Одеяние его представляло собой шелковую мешанину в кирпичном и горчичном оттенках, дополненную жабо, рубахой с V-образным вырезом, будто стянутой с пирата-португальца, раздувавшимися панталонами и деревянными сандалиями с задранным мыском. Грузную фигуру облекал бело-золотой плащ; он обмахивал себя треугольной шляпой. Хорошо хоть, что он ее потом надел на голову.

Кэрол упорхнула в толпу, бросив меня – и даже не взглянув на прощание. Я постарался не принимать на свой счет. Если бы не неудачное место рождения, она вполне могла бы вращаться в этих кругах.

Тем временем я заметил фотографию размером с афишу на мольберте в центре гостиной. Тяжелая, как черная дыра, она притягивала меня к себе невидимыми нитями. Снимок был черно-белым, на нем детально проступала каменная плита, предположительно подземного происхождения. Из-за отсутствия контекста судить о чем-либо конкретном не представлялось возможным. Тонкости геологии ускользали от меня, но сюрреалистичность этой глазурованной стены с ее покрытыми известью гребнями, паутинообразными спиралями и пузырями завораживала. Клякса в самом ее центре выглядела человекоподобной; голова фигуры была повернута к зрителю. Рассеянный свет создавал нечто вроде нимба или рогов – смотря под каким углом. У этой обезьяноподобной твари был широкий рот, растянутый в неровный эллипс. Жуткий силуэт; бугристый, искореженный и мертвый уже целые эпохи. Хотелось верить, что мертвый. Вокруг формации вились другие сгустки полупроявленной тьмы – осколки, отколовшиеся от ядра. Еще пещерные люди, дьяволы или драконы.

Тут мне вспомнились хозяева. Какой-то коренастый парень в водолазке заметил, что фигура, вообще-то, похожа на чудовищную медузу, застывшую на камне – но, без сомнения, это просто игра цвета. Точно не фигура – ни человеческая, ни какая иная. Он спросил мнения Джейкоба. Джейкоб прищурился и изрек, что видит лишь «всплеск и визг янтаря, обтесанного дочиста и опаленного фотовспышкой». Возможно, это задумывалось как шутка; Джейкоб изрядно потрудился над баром покойного дядюшки и вел себя довольно мерзко. Якобы еще один гость узрел образ Христа на Голгофе.

На коктейльных сборищах Джейкоба я обычно не пил, предпочитая исполнять эту священную обязанность в уединении собственного дома. Но в Рождество я все-таки сделал исключение – и поплатился. В голове у меня застучали стаканы. Меня чуть не вывернуло наизнанку, я едва не выронил бокал, и это резкое ощущение приковало мое внимание к фотографии и ее призрачному лику в камне. Толпа сдулась, задрожала, словно увядающие листья, превратилась в пиктограммы, вырезанные на стене прокопченной пещеры.

В кромешной темноте ночи чадил костер из навоза, а дальше, вдоль стены пещеры, исчерченной палеолитическими знаками, расселина уходила во влажную земную толщу. Жужжали мухи, шныряли тараканы. Тростниковая дудка выводила почти знакомый мотив…

Колени подкосились. На язык будто плеснули щелока.

Мимолетный пузырь отчуждения раздулся и лопнул, вновь явив моему взору полную неяркого света ламп и сигаретного смога гостиную со сборищем угрюмых гуляк. Джейкоб развалился на кожаном диване, разглядывая меня. Выражение его лица вмиг сменилось маской вялого безразличия. Это произошло так незаметно, а я был так потрясен, что даже не придал значения. Кэрол тоже ничего не заметила; она сидела у камина, свернувшись калачиком, и слишком громко смеялась над шутками какого-то типа в норвежском свитере. Ее щеки пылали кирпичным румянцем, и тип, жестикулируя, то и дело проливал выпивку на ковер. Джейкоб помахал мне рукой.

– Хреновый видок у тебя, Марвин. Пошли, у меня в кабинете есть лекарство.

– А ты сам выглядишь как Король-Солнце.

Он рассмеялся.

– Серьезно, там осталась травка. Или викодин, если угодно.

Я не собирался пробовать травку Джейкоба, если она хоть как-то повлияла на его чувство стиля. С другой стороны, викодин мне бы сейчас не помешал.

– Спасибо. Кости просто адски болят. – Тупая боль в спине, как всегда в сезон дождей, обострилась; в меня словно забивали строительный гвоздь. Когда мы оба удалились в библиотеку и налили свежих напитков, я прислонился к книжному шкафу, чтобы ослабить нагрузку на позвоночник.

– Как называется эта хреновина? – поинтересовался я.

Джейкоб прополоскал виски свой желтозубый рот.

– «Параллакс Альфа». Часть триптиха под названием «Череда Имаго». И если б я мог раздобыть «Параллакс Бета» и «Имаго», я бы закатил вечеринку повеселее этой. – Голос его, пусть и сбиваясь на пьяный хрип, сохранял богатые, сочные интонации профессионального оратора, выдержавшего все мыслимые удары, какие только может нанести по его имиджу бутылка солодового.

– Значит, есть еще две?!

– Нравится?

– Наоборот, меня мутит. – Я кое-как собрал нервы в один трепещущий комок – и этого хватило, чтобы изобразить подобие спокойствия.

– Но ты заворожен. – Джейкоб подмигнул мне левым глазом. – Да и я тоже. За одну только возможность увидеть две остальные части я бы на преступление пошел. Они все – как три сестры. Едва уловимые различия в перспективе, разная глубина цветопередачи… но все-таки они очень похожи.

– А у кого они? Может, я кого-то знаю?

– «Параллакс Бета» – в галерее Сан-Франциско по милости коллекционера по имени Ансельм Торнтон. Мажор с трастовым фондом, ставший затворником. Считается, что и «Имаго» у него. Хотя никто точно не уверен. Но об этом позже.

– Джейк… а ты-то что видишь на этом фото?

– Не