Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

темнели под мышками. Неужто он служил в пресс-корпусе? Нет, все свидетельства в один голос указывают на то, что во вьетнамскую пору Торнтон сидел на ЛСД и охмурял наивных хиппушек где-нибудь в Калифорнии.

Тедди – старый, непомерно тучный, вполне знакомый Тедди, – стоял рядом с ним, непостижимым образом соседствуя с этими вояками. На нем был двубортный костюм, недавно сшитый каким-то южноамериканским портным. Костюм еле сдерживал некогда мощную фигуру, заплывшую жиром. Под выступающим лбом лоснилось пятнистое, цвета слоновой кости лицо; глубокие глазницы напоминали пусковые шахты. Рот радостно разевался – этакое пыльное пятно на бледной паутине. За спинами у морпехов высилось какое-то строение. Проступая сквозь листву, вырисовывалась потрепанная вывеска поверх тентовой крыши; на ней угадывались буквы «АЛ…Д…ИН». Здание стояло под пугающим углом; с крыши валил жирный дым.

Я замер. «Аладдин» был излюбленным местом Тедди, когда он наведывался в Вегас. Именно в подсобке этого священного отеля он однажды пожал руку своему герою, великому Дину Мартину – тот, по его мнению, был лучшей половиной дуэта «Мартин и Льюис» [84] – во время игры в покер по-крупному, куда пускали только бывалых игроков. Тедди не дотягивал до «кита», как называли тех простаков, что спускали по полмиллиона за ночь, но свою долю железа за столами оставлял, и у него всегда был нюх на то, где кипит жизнь. Я вглядывался в фотографию, пока глаза не заболели – «Аладдин», без сомнений! Только вот «Аладдин» в таком виде, что и сам Тедди его, поди, не узнал бы. Серые пятна за окнами были лицами, взирающими на выжженные джунгли. Многие из них смеялись или кричали.

Я все никак не мог смекнуть, на что, черт возьми, смотрю. Я рылся в коробке при свете лампы с вязаным абажуром, а за окнами хлестал сильный зимний дождь. Почти три сотни снимков, все какие-то искореженные, многие – так, что я так и не понял до конца, что снято. Более поздние, казалось, содержали медицинские изображения – какую-то хирургическую операцию. Их покрывала рыжеватая патина передержки, безнадежно скрывавшая важные детали: лицо Тедди в потеках крови, пока ему зашивали скальп в почти полной темноте; спирали ахроматического движения и бледные руки с толстыми, будто грязными ногтями; крупный план раны или венчика цветка; белое, розовое и черное. Опознать действие было невозможно.

Я прекратил это занятие и обошел вопрос с Джейкобом стороной, но спросил, как бы невзначай, не мог ли его дядя знавать Торнтона еще в золотые деньки. Джейкоб отнесся скептически; он был уверен, что такой факт непременно всплыл бы во время поисков Тедди. Я не рассказал ему о цинковой коробке; на тот момент мне показалось разумным подержать язык за зубами какое-то время. Либо я схожу с ума, либо происходит что-то другое. Как бы то ни было, вокруг доставшейся Джейкобу по наследству фотографии сплеталась гораздо более тесная сеть, чем я ранее предполагал. История пахла серой, и я мог только гадать, до какой степени эта адская вонь усилится.

3

Я поехал в Белвью на интервью с некоей миссис Флоренс Монсон Чин, предыдущей владелицей «Параллакса Альфа». Cемья поместила ее в «Грейбл», лучшее заведение, какое только можно купить за деньги, причем за очень большие деньги. Свои называли это место «Отелем „Грейбл“» или «Клубом „Грейбл“». В наши дни ее пребывание там было секретом Полишинеля благодаря ненасытной прессе. Но это ничего не значило; больница соблюдала строгую политику секретности и диктовала персоналу жесткие условия – никакой лишней болтовни, если не хотите быть уволенными. Любые новости тут же становились старостями в этих стенах.

Миссис Чин была наследницей состояния натурализовавшегося китайского олигарха, сколотившего свое богатство на разведении макак-резусов для медицинских исследований. Деловые партнеры называли его «Король Обезьян». После того как ее пожилой муж отошел в мир иной, миссис Чин вернулась к дебютантским замашкам: порхала по клубам от Сиэтла до Французской Ривьеры, путалась с тореадорами, боксерами и иностранной знатью, пила абсент и нюхала кокс, скупала абстрактное искусство – чем абстрактнее, тем изысканнее; чем провинциальнее, тем лучше. Специалисты из «Арт Ньюс» не воспринимали ее всерьез как коллекционера, но, судя по всему, черная карта «Американ Экспресс» и крутой норов открывали для нее немало дверей. Она тусовалась на дикой и разгульной стороне высшего света до тех пор, пока у нее окончательно не съехала крыша, и ее не упекли в дурку.

Я был в курсе дел, потому что об этом писали во всех таблоидах. Чего я не знал, так это захочет ли она со мной разговаривать. Джейкоб наладил контакт с ее отцом и раздобыл мне прямую запись в лечебницу. Она предпочла встретиться лично, но ничем не показала, что ей особенно интересно обсуждать «Параллакс Альфа». По телефону она не звучала как законченная психопатка, слава богу.

Грейбл возвышался в конце длинной гравийной аллеи. Массивное, викторианское здание недавно обновили, выкрасив в зеленые и коричневые тона. Территорию окружала стена из полевого камня и спиральный лабиринт садов, парков и заброшенных полей. Я выбрал неудачное время года для визита; все здесь выглядело мертвым и гниющим.

Персонал источал любезность; здесь обслуживали исключительно богатую и знатную клиентуру. Я мог выглядеть как оборванец, но безопаснее было лизать задницу всякому, кто проходил через главные двери. Андрогинный администратор оформил мои данные, выдал бейдж посетителя и сопровождающего по имени Хьюго. Хьюго проводил меня в уютную приемную, обставленную подходящими друг к другу плетеными креслами, антикварными вазами, гравюрами с видами горы Рейнир и Пьюджет-Саунд и потертым арабским ковром. Гравюры, на мой скромный взгляд, были поразительно дешевыми и паршивыми; хотя уж я-то, конечно, далеко не художественный критик. Всегда предпочитал скульптуры картинам. Я побарабанил пальцами по столу и подумал о том, как чудо электросудорожной терапии сменилось кабельным телевидением и книгами по самопомощи. В плетеном кресле затекла шея, так что я начал прохаживаться взад-вперед.

Миссис Чин вплыла в комнату, одетая ни к селу ни к городу в спортивный топ нежно-голубого цвета, подходящую по оттенку бандану и цветные лосины из спандекса. Ее лицо лоснилось, жесткое, как погребальная маска индейца; ее долговязая фигура напомнила мне мумию подростка, очищенную от бинтов. Я читал в «Юэс джорнал», что весной этой даме стукнуло сорок пять; ее тускло-оранжевую кожу покрывали темно-сливовые старческие пятна, образовывавшие скопления и даже целые созвездия. Она пробовала воздух хищными движениями языка.

– Мистер Кортес, вы самый великолепно уродливый мужчина, виденный мной с тех пор, как папа выслал нашего садовника в Аргентину. Должна вам сказать, это была большая потеря для меня.

– Эй,