Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

декабря 1941 года, Штайнер подробно опишет эту встречу в своей книге. Тогда, обращаясь к еврейской молодежи, Ковнер говорил о необходимости сопротивления: «Нас не удастся увести на убой, как овец! <…> Братья! Лучше пасть борцами за свободу, чем жить милостью убийц». Позже Ковнер не однажды повторит, что сожалеет об этой фразе, но и в своих послевоенных　размышлениях, он часто будет возвращаться к теме пассивности еврейского народа.

В марте 1964 года журнал Французской ассоциации еврейских врачей опубликовал перевод статьи Ковнера «Чудо в отречении»[11], эта статья глубоко затронула Штайнера и стала отправной точкой для его романа. Ковнер писал о стыде, который он испытывал, смотря как люди шли на смерть, не сопротивляясь злосчастной судьбе: «Евреи исчезали, как покорное стадо, как овцы»[12]. Дело в том, что евреи умирали морально, — считал Ковнер, — прежде чем умереть физически; они позволяли себя уничтожать, потому как уже вообразили себя уничтоженными. Настоящая трагедия, по мнению Ковнера, была в отречении, в отказе от жизни. В этой же статье, Ковнер говорил о том, что еврейское сопротивление, безусловно, недооценено и не воспето, тогда как остальные народы, выпячивая и восхваляя подвиги нескольких героев, задвигают на задний план и замалчивают пассивность большинства. Именно за эту мысль ухватился Штайнер, пытаясь объяснить — сначала самому себе, — как из покорности и смирения, в самом эпицентре системы уничтожения, рождается бунт и надежда на жизнь. Тогда он начал искать реальную фабулу, чтобы выстроить будущий роман.　

«Варшавское восстание меня не удовлетворяло. В еврейской традиции, — объясняет он, — важно не то как кто-то погибает, а то, что кто-то остается жить, чтобы свидетельствовать. Организовав восстание, герои Варшавы выбирали лишь способ своей неминуемой смерти — умереть с оружием в руках, а не в газовой камере — но выбирая смерть, они, в какой-то мере, приняли ее, смирились с ней. <…>. Восстание Треблинки <…> показалось мне очень отличным, от варшавского. Человек, который пробуждается в бараке, и знает, что сегодня состоится бунт, он бежит к окну и видит за колючей проволокой: поля, легкий туман поднимающийся над пролеском, и затем, вдруг, красный шар встающего солнца. И он сам себе говорит: «Сегодня, у меня будет все это». <…> Восстание в варшавском гетто полно отчаяния и грусти. Оно закончилось истреблением гетто, тогда как восстание в Треблинке закончилось побегом шестисот человек. Многие знали, что им суждено умереть, но они устраивали мятеж затем, чтобы жить»[13].　

«Зачем писать еще одну книгу о лагерях, ведь их столько уже написано»? — Журнал Ле Нуво Кандид.　

Французские журналы и издательства, действительно,　с первых месяцев после освобождения лагерей были заполнены воспоминаниями бывших узников: только за три послевоенных года, с 1945 по 1948 их было напечатано больше сотни[14]. Обществу казалось, что оно знало все, тогда как это «все» хотелось забыть, лагерный нарратив отпугивал, наводил ужас и отторжение! В ответ Штайнер парирует: «Да, о концентрационных лагерях было написано много <…> тысячи и тысячи свидетельств. А вот о лагерях уничтожения до сих пор написано слишком мало»[15].　

Это утверждение, есть ни что иное как желание молодого автора поставить ударение на особенной, отличной от остальных народов, вовлеченных во вторую мировую войну, судьбе евреев. Франция, считавшая себя преемницей героической «Сражающийся Франции», возглавляемой в войну Де Голлем, долго рассматривала геноцид еврейского народа в универсальном антифашистском регистре. Холокост представлялся как одно из множественных преступлений нацистского режима и не дистанцировался от депортации участников Сопротивления в концентрационные лагеря.　

Ключевым моментом для осознания, включения лагеря в коллективную память, была публикация во Франции фундаментального произведения «Концентрационный мир», написанного в 1946 году Давидом Руссе, участником движения Сопротивления, депортированным в лагерь Бухенвальд. Эта книга, создающая обобщающую концепцию нацистской лагерной системы (концентрационный мир — единый для всех), имела влияние как на обывателя, так и на научные исследования. Производным от «концентрационного мира» стал термин, «концентрационная литература» — литература о лагерях. Последний, вытесненный более объемным определением «литература-свидетельство», исчез из обихода лишь в 1990 годах, когда стало очевидно, что одними концентрационными лагерями преступления против человечества в XX веке не ограничились.　

Уже заглавие романа Штайнера «Треблинка: восстание в лагере уничтожения» подчеркивало, что книга рассказывает отличную историю, от той, о которой французы уже были наслышаны и начитаны. На суперобложке в первом издании значилось: «Мужчинам, женщинам и детям, отправленным в этот лагерь, не было суждено работать вплоть до потери человеческого вида, вплоть до того, как они выдыхались физически и нравственно. Им было суждено просто умереть».　

Раньше этого не замечали, раньше об этом не говорили.

Спустя двадцать лет после публикации «Концентрационного мира», скандал вокруг Треблинки породил первую во Франции дискуссию о разнице между двумя типами лагерей, разницы между судьбами красных треугольников — политических заключенных, и треугольников желтых — евреев. Тысячи читателей проникли в самый эпицентр «окончательного решения еврейского вопроса», в столь невообразимую и не в столь давнюю реальность. Ведь в 1966 году, после восстания в Треблинке прошло 23 года, свидетели были живы, но ни пережитая ими катастрофа, ни совершенный ими подвиг все еще не вошли в историю.　

Книга рассказывала о нерассказанной доныне войне — войне нацистов против евреев, войне смерти против жизни: «И никогда не забывай, — говорит один из персонажей «Треблинки» своему сыну, — что не как людей немцы хотели уничтожить нас, а как народ <…>»[16].　

В романе Штайнера ясно прочитывалось, что так как нацисты имели по отношению к евреям особый план о тотальном уничтожении, в корне отличный от цели заключения в концентрационные лагеря их политических врагов и нарушителей закона, то и узники Треблинки разрабатывали восстание, не просто преследуя общие антифашистские цели, а ради возвращения к специфически еврейской идентификации, ради гордости называться евреями:　

«<…> над нашим народом нависла двойная угроза. Во-первых, физическая угроза уничтожения. Но есть еще и моральная угроза, которая даже серьезнее первой, — это как нас уничтожают. Если ни один еврей не окажет сопротивления, кто же захочет когда-нибудь снова быть евреем? Со времени разрушения Храма и героической обороны Масады вся наша история — это сплошное уничтожение и беспомощность. Если нас сейчас истребят, как мы можем надеяться, что новое поколение, которое родится в стране Израиля, будет сильным и смелым? В чем будет оно искать источник героизма?»　

Появление на литературной сцене Жана-Франсуа Штайнера было первым знаком смены поколений. Его голос был услышан, так как в нем нуждались, прежде всего, такие же молодые люди как и он, дети