Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

тех, кто был задушен в газовых камерах. Эти повзрослевшие дети состояли в кровном родстве с Освенцимом, но они выросли в послевоенные годы, когда представления о геноциде были размыты, а окончательная, безвозвратная депортация покрыта тишиной. «Я ни о чем не сожалею, потому что я прав. Я прав, потому что мне 28 лет»[17] — заявлял Штайнер в ответ на обрушившуюся на него критику. Для молодого поколения этот роман был точкой возврата в прошлое точкой обретения памяти и чести исчезнувших отцов.

В дебатах, состоявшихся в журнале Ля Нувель пресс (La nouvelle presse), Штайнер обращается к бывшему узнику Освенцима, председателю Содружества депортированных евреев Марсо Вильнеру: «Только евреи могли пережить это событие таким образом: долгие страдания, погружение в ад, и затем — неудержимый подъем». Реакция Марсо Вильнера незамедлительна: «Представление об иудаизме этого сына депортированного привела его к тому, что он вообразил геноцид как событие исключительно еврейское». Штайнер опустился до «расизма наоборот», абсолютно отделяя судьбу евреев от участи других людей. Ответ Штайнера: «Может быть, это и есть — история людей, но для меня она является, прежде всего, — историей евреев»[18]. Ярым обвинителем «Треблинки» выступает Давид Руссе, автор «Концентрационного мира». Голоса бывшего депортированного еврея Вильнера и депортированного не еврея Руссе звучат в унисон, защищая одну и туже точку зрения: между концентрационным лагерем и лагерем уничтожения нет различия в сущности насилия, а есть различие в степени насилия. «Лагерный мир представлен [Штайнером] как наказание и искупление еврейского народа», — рассуждает Руссе — таким образом он перенял, сам того не замечая, образ еврейского партикуляризма, созданный нацистами. И если восстание в лагере уничтожения не имеет ничего общего с восстанием в нееврейском лагере, как он абсурдно заявляет, то «мы имеем дело не с восстанием угнетенных против агрессора, но с проявлением такого явления как “обратная ненависть”»[19].　

Главным защитником книги в том, 1966 году, выступает историк Пьер Видаль-Наке. В газете Ле Монд (Le Monde) от 2 мая он пишет, что нельзя делать из евреев Треблинки «польских антифашистов иудейского вероисповедания», так же как нельзя приравнивать восстание зондеркоманды в Освенциме к захвату власти узниками Бухенвальда. Неделю спустя он сталкивается в дебатах с Руссе и сразу заявляет, что ни в коем случае невозможно уподоблять уничтожение евреев другим преступлениям нацизма. Реплика Руссе: «Я никогда не утверждал, что была одна и та же мера в том, как страдало еврейство и в том, что пережили мы, другие депортированные. Но одно утверждать, что евреи были обозначены нацистами как особенные, избранные жертвы, а другое утверждать, что они вели себя иначе чем не евреи». Была ли разница между этими лагерями, да, в первых террор был более глубоким. На что Видаль-Наке отвечает, что важна не разница в степени террора, важна «разница в сущности между этими двумя типами лагерей, предназначение было неодинаковым»[20].　

Специалист по Древней Греции, Пьер Видаль-Наке также принадлежал к поколению сирот Освенцима. Его родители исчезли, когда ему было 14 лет. В своих воспоминаниях он расскажет, что именно «Треблинка» заставила его переосмыслить судьбу еврейского народа, это была книга-инициация, именно она навела его «на путь, не имевший возврата». Путь этот путь привел его к активной деятельности против отрицателей Холокоста, к публикации книги «Убийцы памяти», а также трехтомного труда «Евреи, память и настоящее». Позже Видаль-Наке изменит свое мнение о романе, так как сочтет, что свидетельства выживших и лагерная реальность были недозволительно изменены автором, но он всегда будет подчеркивать, что именно Треблинка заставила его абсолютно переориентировать свои исследования:　

«<…> в течение многих лет я не делал кардинального различия между концентрационными лагерями и лагерями смерти. <…> эта книга позволила мне понять, чем именно был лагерь уничтожения. Становление историка зачастую происходит не только благодаря изучению исторических документов. В работе историка, а уж тем более в его жизни, есть доля иррационального»[21].　

«Почему о лагерях уничтожения так долго избегали говорить?» — журнал Ле Нуво Кандид.　

Ответ Штайнера: «так как в этих лагерях, сами жертвы, сами евреи, были соучастниками преступления. Немцы устроили машину уничтожения таким образом, что им практически ничего не надо было делать. <…> Евреи встречали депортированных на платформе при выходе из поезда, они присутствовали при раздевании. <…> Они выгружали трупы из газовых камер, выдирали золотые зубы <…>. Этот скандальный аспект лагерей уничтожения, обнажавший тот факт, что жертвы были соучастниками преступников, предпочитали замалчивать».　

Следующий вопрос журналиста: «Эти евреи, которые помогали немцам убивать евреев, они — предатели»?　

Ответ Штайнера: «Ни в коем случае. Те, кто выбирали жизнь, тогда как вся их семья, их друзья, были отправлены на смерть; те, кто становились соучастниками уничтожения, вместо того　чтобы умереть, были приговорены прожить страдания еврейского народа свыше меры самого уничтожения»[22].　

Поставив ребром вопрос о покорном участии евреев в собственном геноциде, автор сам способствовал тому, что книга, задумывающаяся им изначально, как свидетельство о еврейском сопротивлении, была прочитана как книга о пассивности и преступном содействии. Образ соглашающиеся, покорной, готовой на сотрудничество со своим убийцей, жертвы возмутил общественность.　

В спор включается историк, еврейский партизан, узник Яновского концентрационного лагеря под Львовом, Михал Борвич. Он критикует рекламную подачу книги, ее коммерческую суть: «Смешивая свидетельства, известные и доступные вот уже двадцать лет, автор придает им пикантность и подает как новость, согласно старой истине: если собака укусит человека, это — банальное происшествие, если человек укусит собаку, то это уже сообщение для передовицы»[23]. Борвич с 1945 по 1947 год работал в Центральной еврейской комиссии в Кракове, которая занималась сбором документов и свидетельств о геноциде. Говоря об известности и доступности свидетельств, он, скорее всего, имеет ввиду, свидетельство героя Треблинки Янкеля Верника, опубликованное в Польше еще во время оккупации, в 1944 году. Справедливости ради, надо заметить, что прекрасный текст «Год в Треблинке» Верника, был переведен и опубликован во Франции лишь в 2012 году, а вплоть до этого, о нем знал лишь узкий круг исследователей.　

«Штайнер задается вопросом управления лагеря заключенными, он показывает, что лагерь функционировал благодаря заключенным и говорит, что он тем самым нарушает неудобную тишину — это смешно» — пишет автор «Концентрационного мира» Руссе. «Так называемый, коллаборационизм евреев, — продолжает он, — был присущ всему миру концентрационных лагерей, у заключенных просто не было выбора; сотрудничество с аппаратом СС — фундаментальная истина для всех лагерей, будь они еврейскими или нееврейскими. Именно в этом основная тема всей концентрационной литературы». Дебаты открыты с