Второй эшелон - Давид Исаакович Давурин

и подвалов, в метель и стужу разбирали обломки домов, чтобы построить себе временное жилище. Всем нам хотелось выпрыгнуть из машин и взять топоры, чтобы помочь женщинам и старикам в их трудной и рвущей сердце беде. Но мы, почти не останавливаясь, двигались вперед и вперед. Колхозники и горожане с надеждой смотрели на наши тяжелые машины, покрытые брезентами, с выглядывающими из-под них ящиками с боеприпасами.

4

К ночи бои обычно утихали, и продвижение частей приостанавливалось. Тылы уже с раннего вечера перекатывались на новое место, и всюду мы наблюдали один и тот же унылый пейзаж: опушка леса, невдалеке выгоревшая деревня с торчащими трубами и бугристые, белеющие в сумерках поля.

Если попадалась сохранившаяся изба, то люди набивались в нее в таком множестве, что согреваться приходилось стоя. Одни выходили, уступая место другим, пришедшим погреться. Нередко тыловики проводили ночь в снегу, выкапывая снежные ямы, защищаясь от ветра плащ-палатками и полотнищами брезента…

Но кропотливая и сложная текущая тыловая работа проводилась, несмотря ни на какие условия. Вперед и назад двигались машины и люди… Вперед и назад пересылались бумаги — приказы, донесения, подсчеты… Впереди гремели бои, строевые части, наступая по снежным сугробам, выбивали противника из занятых им позиций, а тылы, громоздкие и шумливые, шли следом за бойцами, составляя с ними один организм, каждый день вливавший в себя новые силы.

Сложность снабжения в этот период состояла не в том, что весь фронт был в движении, а в том, что движение было связано с боями и определялось исходом боев. В 18 часов ко мне поступали сводки из всех частей о наличии боеприпасов. Эти скупые столбики цифр на клочках бумаги заключали в себе всю историю истекшего дня и до известной степени предсказывали события следующего. Каждые десять дней, а иногда сверхсрочно, поступали сведения о состоянии материальной части — вооружения, оптики, смазки, обтирочного материала… Каждый такой документ посылался не для регистрации, он немедленно вызывал новые расчеты и новые действия.

Однажды вечером, когда я, склонившись при свете фонарика над бумагами, работал в уцелевшем погребе, ко мне спустился старший политрук Орлов, комиссар штадива. Он хотел побеседовать с бойцами артмастерской и склада и выразил желание, чтобы я сопровождал его. Я сказал, что заканчиваю неотложную работу, и просил его обождать несколько минут. Он присел к столу и тоже стал просматривать поступившие ко мне донесения.

Орлов прибыл в дивизию вместе со мной, еще до выступления на фронт. Всем известно, что он участвовал в гражданской войне, хотя это и кажется странным: он очень молодо выглядит.

— Первых — две тысячи двенадцать, вторых — шестьдесят пять, третьих — девятьсот, — прочел он. — Это условные?

— Да, — ответил я и положил перед ним шифр на текущую десятидневку.

Через некоторое время он сказал:

— Непонятно. Вот я держу сводки от двух стрелковых полков. Они участвовали в операции бок о бок. Один израсходовал патронов ПТР тысячу шестьсот, другой — только двести двадцать. Почему?

— Мало ли причин… — сказал я. — Может быть, один полк выдержал более мощную танковую контратаку противника, чем другой… Может быть, командование одного полка применило иную тактику… Может быть, противник на одном из участков был менее решителен… Объяснений можно придумать очень много, и все они будут неверны, если брать только одну группу цифр. Но вчитайтесь во все сводки и в каждый ряд цифр, перед вами вырастет вся картина сегодняшнего боя!

— Ну-ка, — сказал Орлов. — Имейте в виду: я только что с КП, мне сегодня довелось присутствовать при разборе боя у комдива.

— Хорошо, давайте проверим, — согласился я. Мне самому это было интересно. Я разложил перед собою сводки и стал описывать бой по всей дивизионной полосе, как он мне представлялся на основе цифровых данных.

— Э-э… — протянул Орлов. — Там было много народу, на КП. Я вас не заметил.

— Да не было меня там.

— И начарт вам не успел рассказать?

— Никто не рассказывал, кроме этих цифр.

— Поразительно, — сказал Орлов. — Ваше описание подтверждает то, что говорили на разборе. Хотя, правду сказать, я с этим сталкиваюсь не впервые. Тыловые связисты, интенданты и медработники — все они оказываются осведомленными, хотя никто их специально не ставит в известность…

— Ну, медработники… — сказал я, махнув рукой. — Тут ничего удивительного: одних только раненых наслушаешься…

— Как раз они этому не придают значения, — прервал меня Орлов. — Они говорят, что каждый раненый видел только то, что произошло у него под носом, и если по их рассказам составлять картину, то она будет неполная и искаженная. Там судят по другим признакам: по количеству раненых, по характеру ранений, по состоянию транспорта, по потерям самой санитарной службы… и черт знает, какие там у них еще есть приметы…

— Хотите, — сказал я, вдруг загоревшись, — я нарисую вам картину завтрашнего боя?

Он улыбнулся.

— Я вижу, что вы любите свое дело. У вас какое-то вдохновение. Жаль, что оно немного попахивает спортивным азартом.

— Ничего спортивного здесь нет, — обиделся я. — Меня увлекает результат, которого могут добиться бойцы, если предвидение правильно, а не само по себе предвидение. Это не гадание, а расчет.

— Но завтрашнего боя и комдив не знает!

— Знает, — уверенно ответил я. — Войну можно планировать, как всякую деятельность. Комдив, конечно, больше знает, чем я, но и я кое-что могу предвидеть. Я сейчас этим и занимаюсь.

— Как?! — удивился он. — Я думал, вы составляете общую сводку для начальства.

— Это делает мой делопроизводитель. А я в предвидении завтрашних действий, поскольку нет дополнительного приказа из штаба, готовлю распоряжения начальникам артснабжения полков и начальнику артсклада, чтобы обеспечить успешный исход боев.

Он поднялся с места.

— Не стану вам мешать в этой важной работе. Вы потом придете в мастерскую?

И он сейчас же ушел, не услышав моего ответа.

С конца февраля мы долго стояли на одном месте. Немцы укрепились. Наступило затишье. Морозы не спадали. Пришло письмо от брата Сергея из Новосибирска. Теперь уже не было сомнений, что отец, мать и сестра остались в Днепропетровске. Я старался не думать о их судьбе. Поневоле рисуешь себе страшные картины. Лучше не думать. В этот период у меня были две заботы. Первая — улучшить отчетность, поступающую от частей. Случалось, что донесения о наличии оружия и боеприпасов расходились в цифрах с оперсводками, шедшими по строевой линии в штаб дивизии. Это имело не только принципиальное, но и практическое боевое значение, и я усиленно занимался выяснением причин этого расхождения. Второй заботой была дивизионная артмастерская. Стрелковый и артиллерийские цехи работали неплохо и производили даже неположенный нам капитальный ремонт оружия,