Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Могут и в Ленинграде, — улыбнулась она. — Нет, ты просто другой, ты этого не понимаешь. Для тебя горы…

Она вдруг замолчала, и лицо ее сразу погрустнело.

— Ты знаешь, иногда меня тянет в горы.

У него опять защемило в груди. Ее слова были как признание: она ничего не позабыла. Вспомнилась ее «рабочая гипотеза», «единственная в мире родственная душа». Верит ли она и теперь в это? Спрашивать не стал, вопрос был бы бестактным.

— Теперь, мне кажется, я поняла тебя… — Нина с тихой улыбкой глядела ему в лицо. Он ждал. — Для тебя горы и геология — это… Ну, ты действительно не можешь без них. Они тебе необходимы. Только ты не мировую истину ищешь там, не смысл жизни… Для тебя работа — это прежде всего игра, своего рода тренаж для ума и чувств. Без гор ты свихнешься от скуки. Как я без Ленинграда, — призналась она. — Мы оба какие-то… неприспособленные. Нет, не то! Вот ты… Ты особенно! Ты делаешь полезное, нужное… Про себя этого не скажу. А такое впечатление, что твои знания, твой ум, твоя честность — ты на редкость честен! — не нужны. Лишни. Тебе же самому вредят. Ты как будто не из нашего времени. Попросту — непрактичен. В этом одном мы и сходны, — усмехнулась она. — Ты непрактичен, потому что увлечен. А я…

Он собирался возразить, но времени для спора у них не было.

— Нам пора возвращаться в гостиницу…

Казалось, что после ее давешних слов, прозвучавших так близко, знакомо: «Глупый, он думает, мне от этого легче», — они не в силах будут расстаться. Но вот подошло время: «Нам пора возвращаться в гостиницу». Хорошо хоть «нам», не «мне». Он и за это был благодарен ей.

После, уже расставшись с Ниной, он мысленно долго еще спорил с ней. Соглашался только, что непрактичен. Но непрактичен не потому, что увлечен работой, что честен… «Занятный комплимент — на редкость честный. Как будто можно быть на редкость честным? Либо честен, либо нет».

Особенно он не соглашался, что его увлечение сродни спорту. «Ты сама себе противоречишь: говоришь, делаю нужное, полезное, и вдруг — спорт».

И сколько раз еще потом он возвращался к их разговору, опровергал, доказывал…

Но сейчас, после встречи с Сергеем Архиповичем, он подумал, что Нина в чем-то все-таки была права.

Он так и не понял, счастлива ли она. Впрочем, кто может ответить на этот вопрос? И вовсе не это ему требовалось. Хотел услышать от нее, что она ничего не забыла, помнит. «Глупый. Он думает, мне от этого легче». Вот и ответ, чего он и ждал. Теперь уж ему никогда не забыть интонаций ее голоса. Который раз на собственном опыте убеждался он: неразумное создание человек. Зачем ему нужно, чтобы его понимали, думали о нем? Ничем ведь не поможет ему это в тайге, если придется лихо. А вот, на же тебе, — нужно. Еще как нужно!

Сейчас ему казалось, что все прошедшие годы он только о ней и помнил, — часы и мгновения пережитой тоски слились в вечность. Но ведь было и другое.

…Верховье безымянной речки неприступно: вертолету негде зависнуть, олени на глыбовых свалах переломают ноги, а пройти все равно не пройдут. Обыденкой не обернуться. Выбора не было — завьючили походный бутор на себя, вышли с ночевкой. Затаборились на высокой терраске, не затопляемой в паводок. Не теряя времени, двинулись в маршруты. В напарницы Борис взял Наташу, единственную женщину среди них. Взял, чтобы опекать ее в нелегком и опасном пути: предстояло карабкаться на голый каменный водораздел, на высоту более двух тысяч метров. Наташа выглядела хрупкой, беззащитной. Зачем только выбрала себе эту маету — полевую геологию? Сидела бы на базе экспедиции в лаборатории.

С утра было ясно. Смущало лишь одно: чересчур палило солнце, не по-утреннему. Предгрозовая духота копилась до полудня. Потом, невесть откуда, принесло тучи, хлынул ливень с градом.

Гроза застигла их на гребне — в обе стороны отвесы. Укрыться негде. Набросили на себя рюкзаки, чтобы хоть по голове не лупило градом. Хлестало безжалостно. Градины молотили по грубому брезенту рюкзаков — звон стоял в ушах. Да еще грохочет вокруг. Белые вспышки озаряют пропасти. В завесе ливня они бездонны. На мгновение осветятся утес, край глыбовой осыпи или бровка висячего снежника — и снова грозовая темень. И посреди этой кутерьмы на каменном лезвии, почти в поднебесье — две крохотные живые былинки. Ему ладно, не привыкать. Каково ей? Из-под рюкзака, наброшенного на голову, сверкают грифельно-серые глаза, дождевые капли струятся по щекам. Улыбка на губах по-детски изломана — то ли готова заплакать, то ли рассмеяться. Морщится и вздрагивает: тяжелые градины бьют по спине и плечам. Куртка намокла, облепила тело, ничуть не защищает.

— Больно?

Бодрится:

— Выдюжим!

— Зачем обоим терпеть? — Расстегнул куртку, привлек Наташу, собой заслонил ее плечи и спину.

Не противится. Дрожа от холода, прижалась к нему. Вначале он ощутил сырость ее куртки. Да у него и не было другой мысли — только защитить ее от града. Но вот уже не сырость и холод — живое тепло ее тела проникло в него…

Наташа Остроухова не была новичком в горах — четвертый сезон в геологии. К ним перевелась из соседней экспедиции. Всезнающие базовские камеральщицы утверждали: причина перевода — семейный разлад. Муж ревновал ее и скандалил. Так ли было на самом деле? Темы этой они никогда не затрагивали.

Лишь однажды Наташа коснулась своего недавнего прошлого, да и то не о себе рассказала — вспомнила отрядного пса Джима, который пострадал из-за нее, поплатился за преданность хозяйке. Его гибель камнем лежала на совести Наташи. Джим, каким его описала Наташа, напомнил Тунгира. Участь обоих псов одинаковая: того и другого пристрелили: Джима — придурок геолог, Тунгира ухлопали по весне — заразился чумой. Схожесть внешних примет и песьих повадок рождала предположение: уж не один ли это был пес? Но Еланин отбросил эту мысль. Отощавший, почти издыхающий Тунгир приполз к базовской столовой по весне, а в Джима стреляли осенью. Не мог же он целую зиму волочить раненую лапу.