Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

же самое, что с Еланиным: она оцепенела. На ее губах дрогнула улыбка, но улыбку тут же сменил испуг, и с выражением страха и ожидания она смотрела на него. Тонкие ноздри нервно и чутко вздрагивали, усиливая выражение тревоги на ее лице. Так длилось бог знает сколько. На них уже начали обращать внимание и посетители, сидевшие за столиками.

Способность соображать наконец возвратилась к нему, и он вошел в шашлычную. Ничего, кроме ее лица, ее глаз, он не видел. Лишь краем сознания замечал изумленное и встревоженное лицо малыша. Того насторожил не столько вид Еланина, сколько озадачил и переполошил испуг на лице матери. Было такое впечатление, будто она ждет, что Еланин начнет бить ее, — за этим и явился. Он сделал попытку улыбнуться, но из этого, наверное, ничего не вышло.

— Господи! Как ты нашел? — шепотом проговорила она и неожиданно рассмеялась, живая краска вновь набежала на ее помертвевшее было лицо. Она пыталась удержать смех, но не могла и все смеялась, смеялась, и своей особой, нервной жизнью жили ее прозрачные ноздри. Она дышала так, будто захлебывалась. От смеха у нее выступили на глазах слезы. Но по ее лицу видно было, что ей ничуть не весело. Понял это и мальчик, который лишь вначале, когда она рассмеялась, повеселел, а теперь снова насупился и с подозрительностью косился на непрошеного гостя, присевшего за их столик.

— Нина, что с тобой? Нина, опомнись, — растерянно бормотал Еланин.

— Ничего, сейчас пройдет.

Потом, когда она окончательно пришла в себя и рассказала, он понял, что с ней происходило.

— Сегодня под утро приснился жуткий сон, — сказала она. — Не знаю, почему жуткий. Во сне так бывает. Мне снилось, будто ты ищешь меня повсюду, а я убегаю, прячусь, но ты все время настигаешь меня. И от этого почему-то делалось страшно. И вдруг ты возник — как призрак. И я сразу вспомнила сон и вспомнила то чувство… Оказывается, сон был вещий.

Она говорила в каком-то странном возбуждении, не сводя с него пристального, жгучего взгляда. В ее глазах были и радость, и мольба.

— Господи, до чего я рада! Все эти годы я думала, как мы встретимся, что я скажу… Я так много переговорила с тобой про себя, что боялась — онемею, когда увижу. Все эти шесть лет я просила у тебя прощения. Не могла понять, как я могла поступить так жестоко. Предать тебя. Ты хоть простил меня? Простил?

— За что же я тебя должен прощать?

— Вот как — за что?! — поразилась она. — Все эти годы только об этом и думала, виню себя. А он спрашивает: за что?

— Ты ни в чем не виновата. Я никогда не считал тебя виноватой. Поверь мне.

— Глупый. Он думает, мне от этого легче.

Почти те самые слова, какие он слышал шесть лет назад. Те же интонации и те же слезы. Он едва пересилил себя, едва не кинулся к ней. Здесь была не палатка, и они были не одни. К тому же рядом сидел малыш, слушающий каждое их слово, каждый вздох, замечающий каждый жест. Казалось, морщинки на детском лбу отражают напряжение мысли: ему хочется вникнуть, разгадать, какая близость связывает их, почему чужой, незнакомый дяденька так много значит для его мамы.

— Сколько ему?

— Скоро пять.

Еланин смотрел на мальчика с такой же жадностью, как и тот на него, — пытался увидеть, угадать чужие черты, но находил только Нину, ее лицо, ее взгляд, улыбку… Сложись судьба иначе — он сам мог быть отцом ее малыша. Ну, не этого, конечно, но точно такого — почти этого.

— Ты счастлива?

— Не знаю… Да, да, счастлива, — быстро поправилась она. — Нет, не знаю. Не спрашивай об этом. Скажи, как ты?

Их разговор был неровным. Она начинала рассказывать о себе, но вдруг перебивала вопросом:

— Когда ты в тот раз вернулся? Тунгир прибежал к тебе? Это я его отправила. Мне казалось, он понял, чего я добивалась от него. Мне было так страшно, что ты там — один.

Несколько раз Нина спохватывалась:

— Господи! Нам уже пора в гостиницу.

И по этим восклицаниям он, не расспрашивая, понял, что в гостинице их ждет отец малыша.

Было случайностью, что они завернули в шашлычную. Нина возила мальчика в уголок Дурова, она давно обещала ему. Там они пробыли долго, и малыш проголодался. Спросила, что он хочет, мальчик заявил — шашлык. Отец пристрастил его с малолетства к шашлыкам. И эта деталь — отец, позволяющий пятилетнему крохе есть шашлыки, когда тому полагается манная каша и кисели, — почему-то неожиданно расположила Еланина к ее мужу.

Нина вышла замуж год спустя после своего бегства из геологии. Муж — ленинградец. Оба они живут и работают в городе. Что за работа, где они служат, Нина даже не упомянула — для нее важно, что в Ленинграде. «Это такой город! Ты себе не представляешь. Я без него жить не могу. Три дня в Москве — и уже соскучилась». Об интимном, о семье, она не обмолвилась и словом. Он пытался по ее мимолетной улыбке, по выражению лица, по глазам определить, как она живет, как ладит с мужем, какие у нее интересы…

— А ты?.. Ты по-прежнему ищешь свою истину в горах?

Ее улыбка была доброй и снисходительной — так улыбаются чудачествам детей или стариков.

— Я не могу без гор.

Он сам чувствовал, что в его словах, вернее в интонации, прозвучало слишком много сокровенного, и поспешил загладить это впечатление.

— Ты же вот не можешь без Ленинграда.

— Ну, это совсем другое. Ленинград — город. Это же не только улицы и дома, музеи и скверы — это люди, толпа. Наша ленинградская толпа. Она совсем не похожа на московскую.

— Не заметил разницы. В Иркутске у рынка такая же суетня.

— Нет, нет! Ты никогда не был настоящим горожанином. Город, его улицы, толпу нужно не просто видеть — нужно чувствовать, осязать.

— Случалось и осязать: