Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

не отстоять своих прав: по собачьим меркам он уже не молод. До осени поживет с Еланиным в привычной обстановке, с кочующими геологами, а осенью станет осваивать его холостяцкую городскую квартиру. До весны — потом снова в партию. Еланин опасался одного: не воспротивится ли тетя Шура, но она даже обрадовалась.

— От меня ему немного поживы. У меня ведь только и есть, что чай-сахар.

Чаепитие у них растянулось надолго.

Бесшумно отворилась калитка, кто-то легкими шагами взбежал на крыльцо. Тетя Шура выглянула в окошко.

— Почтарша, — сказала она. — Поди, телеграмму несет.

Похоже было, что тете Шуре известно даже, что за телеграмма, кому адресована, и почему-то она вызвала у нее досаду.

Когда почтарша отворила дверь, Еланин увидел немолодую уже чернявую женщину — в поселке в большинстве были чернявые и чуточку раскосые. Не видя ее, только слыша походку, он ожидал увидеть молоденькую, почти девчонку. На самом же деле почтарше было не меньше сорока лет.

— Распишись, — подала она тете Шуре разносную книгу вместе с радиотелеграммой. — Твоих постояльцев дома потеряли.

— Выпороть бы их чем, — вздохнула тетя Шура.

— Сами кого хошь выпорют, — усмехнулась почтарша, с любопытством рассматривая Еланина, видимо, гадая про себя, что это еще за птица, зачем его принесло сюда.

Она так и ушла озадаченная.

— Может, срочное что? — сказала тетя Шура.

Ее разбирало любопытство, хотелось заглянуть в телеграмму, но было неловко при нем.

— Возможно, — поощрил он ее. — Если что, я их разыщу.

Тетя Шура прищурилась и, далеко отодвинув от своя телеграмму, прочитала:

«Дорогой Гриша, почему не отвечаешь? Может, нужно денег, так пришлю. Целую, обнимаю, твоя мама».

Тетя Шура покачала головой, посмотрела на телеграмму — уже просто так, не читая, а как бы ища на листке бумаги ответ на какой-то вопрос.

— Прошлый раз как упрашивал — не говорить дружкам про телеграмму. Обещал: сегодня же отвечу, успокою дуру. Это он про мать: дура. Перед другими матери своей стыдится…

Мысль эта никак не укладывается в голове у тети Шуры: матери своей стыдится.

— Она там переживает, беспокоится… А ему наплевать. — Тетя Шура пристально взглянула в лицо Еланину, точно хотела разгадать, как же сам он относится к своей матери. — Мать-то жива? Не шибко старая еще? — поинтересовалась она.

— Жива. Не очень старая, — подтвердил он.

— Одна живет?

— С мужем, — сказал он и пожалел: лучше было сказать «с отцом».

Но коли уж он произнес «с мужем», тетя Шура сообразила: с отчимом.

— Отец в войну погиб, — добавил он.

— Молодая еще была, — посочувствовала тетя Шура, одновременно как бы и оправдывая его мать за то, что та вышла замуж вторично.

— Они хорошо живут, дружно, — зачем-то сказал он еще, и проницательный взгляд тети Шуры после этих слов мог означать только одно: она поняла, что с отчимом он не ладит.

Больше не стал ничего говорить. Слишком уж непростые были у него отношения с отчимом — сразу не объяснишь этого. Он и так сказал много лишнего. Обыкновенно Еланин не откровенничал.

— Ваши где? — спросил он нерешительно, боясь, как бы не затронуть больного места.

— Разъехались, разбежались, — видно, тетя Шура только и ждала этого вопроса. — Кто куда: старшая — в Иркутске, сын — в Чите, младшая за летчика выскочила — где-то на севере.

«Даже и для этих мест есть свой север и своя глушь», — усмехнулся Еланин.

— Пишут?

— Внуки пишут…

— Большие уже?

— В школе учатся. Старший, дочери сын, кончает скоро. Вот…

Тетя Шура выдвинула ящик стола (там хранилась регистрационная книга и лежали другие бумаги), извлекла сверток, завязанный в старую косынку. Семейный архив. Тете Шуре давно хотелось втянуть Еланина в этот разговор — похвалиться, показать фотографии своих внуков.

В ее укладке хранились старые письма и фотографии. Письма она отложила в сторону. Стопка была не очень большой, но приличной — за много лет накопилось. Среди фотографий были старые, давно пожелтевшие, и совсем недавние — вся семья, все три поколения, даже четыре; на одной, самой древней, но хорошо сохранившейся (она была наклеена на плотный картон, с фирменным оттиском на обороте), снят седобородый старик в новой праздничной косоворотке и старинных глубоких галошах поверх сапог. Тети Шурин отец.

Пока Еланин разглядывал фотографии, произнося немногословные, подобающие случаю замечания: «славная девочка», «совсем взрослый парень», «какой кучерявый мальчишка!»… — заявились туристы. Протопали по коридору. Даже здесь, на кухоньке, было слышно, как застонали кроватные сетки.

— Моду взяли — среди дня на постели валяться. До полночи бродяжат — днем отлеживаются, — осуждающе заметила тетя Шура. — Пойти вручить. — В тоне, каким были произнесены эти слова, Еланину послышались мстительные нотки: на сей раз тетя Шура не собиралась скрывать телеграмму от Гринькиных друзей. Хоть этой малостью отплатить ему за обиду, какую он причинил своей матери.

Тетя Шура, а за ней и Еланин прошли в комнату. Вся компания была в сборе: парни, задрав ноги на спинки кроватей, валялись на постелях, Валя примостилась на койке Еланина — на самой кромке. Ромул — подле нее, на полу.

— Получай телеграмму, — сказала тетя Шура.

Гринька вскочил на ноги. Его лицо вспыхнуло. Усики над губой вздрогнули, на мгновенье блеснули верхние зубы — Еланину вообразилось: хищно блеснули, как у затравленного волчонка. Он не взял, а вырвал телеграмму и, не разворачивая, не заглянув в нее, комком сунул в карман.

— Дома тебя потеряли, — сказала тетя Шура, не обратив внимания на Гринькину бестактность.

— Делать ей не фиг больше — заботу проявляет, — пробурчал Гринька, подозрительно оглядывая своих приятелей. — Кто? — спросил он.

— Не я, — поспешно, с испугом ответил Вася.

— Не мое дело вмешиваться, — сказал Володя.

— Чего уставился? — огрызнулась Валя. — Ну я! Она там извелась вся… Она просила, чтобы я написала, где ты будешь.