Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Видимо, за всякое возвышение человеку приходится расплачиваться потерей недавних друзей и близких. Хочет он этого или нет, а прежнего равенства между ними уже не будет. И тут уж ничем не поможешь. Лезь вон из кожи, старайся держаться на равной ноге, а все равно для них ты уже птица другого полета.

Но оказывается, не все друзья отвернулись от него. Как только подъехали к болоту и «газик» безбожно начало швырять на окатых скользких бревнах, их догнал Тунгир. Он бежал по воде мимо гати, чутьем выискивая твердую опору.

Чувство утраты продержалось недолго. Наполовину оно испарилось уже за обедом. Это был не жалкий столовский набор блюд: суп с консервами и макаронами, черствые котлеты наполовину из сухарей да кисель из порошка, — на столе появились настоящая уха из свежего хариуса и тушеная сохатина. От одного запаха с ума сойдешь. Киселя не было, зато в мисках красовались свежая черника и голубица. Одним словом, был обед из тех, какие умеют закатывать в таежных экспедициях после удачной охоты и рыбалки. Правда, вина не было.

Те самые женщины из камералки, которые еще полтора часа назад не замечали Еланина, теперь стали внимательны и радушны к нему.

Тихоня-повариха, старшая сестра бесшабашной Клавдии, держалась неприметно и с подчеркнутой скромностью, потупя глаза, выслушивала похвалы и благодарности. Начальник партии Валерий Николаевич умел произносить торжественные тосты. Наполнив стакан брусничной водой, он никак не меньше пяти минут держал речь, превознося заслуги «скромной труженицы». Столь же напыщенно и красноречиво он приготовился говорить о счастье принимать такого дорогого гостя, но, слава богу, ему помешали: прибежала востроглазая плановичка, что-то прошептала ему на ухо — Валерий Николаевич прервал речь и удалился. За него «тост» закончил старший геолог.

— Мы все очень рады, — сказал он, выразив силу своих чувств одним сверкающим взглядом.

К тому времени, когда возвратился начальник партии, обед подошел к концу.

Втроем провожали Еланина на квартиру, отведенную ему в одном из коттеджей. После общего номера в поселковой гостинице это и впрямь были истинно княжеские палаты: две просторные комнаты, кухня и прихожая. Правда, мебель, исключая кровати, была самодельная, сработанная местным столяром, но вполне приличная: шкафы, полки, столы, табуреты — все добротное, прочное. Кровати застланы чистым бельем, на столах белые скатерти, на окнах цветные занавески, а в кухонном шкафчике — даже посудные полотенца. Вряд ли гости когда-нибудь и пользовались ими.

Начальник партии счел нужным оправдаться перед Еланиным:

— Не обессудьте нас. Так вышло нескладно, сегодня отрядников привезли… А у нас правило: когда отрядники на базе, для итээровцев — сухой закон. Вот уж после…

Еланин искренне заверил его, что он всем доволен и лучшего приема вообще не может вообразить себе. Говорить о том, что он намеревается улететь завтра, не стал — чего доброго, начнут отговаривать.

— А теперь — ко мне, на кофе, — пригласил всех старший геолог.

Идти далеко не нужно было, он жил тут же за стенкой. Его покои были поменьше — всего одна комната и кухонька — и обставлены скромнее. На койке ни матраса, ни одеяла, лежал только спальный мешок, еще свернутый в чехле, как был принесен из вертолета.

Кофе был настоящий, в зернах. Пока Сергей Архипович — так звали старшего геолога — настраивал кофемолку, Еланин разглядывал книги. На двух самодельных полках, прикрепленных к стене, вперемежку с журналами «Советская геология», «Разведка недр», «Геохимия» стояли книги. Судя по их подбору, старший геолог внимательно следил за последними изданиями по специальности. Почти точно такая же библиотека собрана и у Еланина, только у него нет возможности возить книги с собой в поле: он по-прежнему работает в съемочной партии — ведет кочевую жизнь.

— Академик, — с уважением и с насмешкой в голосе выразился начальник партии, кивая на книжные полки и на старшего геолога, занятого кофемолкой. — Здесь у него крохи. Вы бы посмотрели, какую библиотеку он дома собрал. Хотел везти с собой. Кое-как урезонил: помилуй, батенька, тебе одному самолет нужен — экспедицию разорить.

Кофемолка наконец зажужжала. От ее пронзительного визга начальник партии скривился и замолчал.

Пока на электрической плитке кипятилась вода, старший геолог рукавом смахнул со стола сигаретный пепел и крошки, расстелил старую газету и достал пачку чистой бумаги. Еланин подумал, что он собирается постелить чистую бумагу поверх газеты, и хотел удержать его от ненужного расточительства, но у Сергея Архиповича на уме было другое. Ему не терпелось начать серьезный разговор с гостем. Чистая бумага потребовалась для этого. На книжной полке в расколотом граненом стакане было натолкано множество шариковых ручек и карандашей. Сергей Архипович почиркал ими по бумаге, выбрал две, в которых паста не засохла, одну — Еланину, вторую — себе, и с места в карьер приступил к делу: набросал на листе структурную схему центрального хребта и прилегающих к нему впадин. Горы он изобразил не горизонталями, как принято на топопланшетах, а штрихами, как рисовали средневековые картографы. Рука у него была уверенная, твердая, как у заправского художника, линии сразу ложились такими, как он хотел, нигде не требовалось подправлять. Несколько условных геологических значков, размашисто черкнутых на бумаге, окончательно прояснили идею старшего геолога.

Еланин с минуту смотрел на листок бумаги, потом перевел взгляд на лицо Сергея Архиповича. Глаза старшего геолога из-под увеличительных стекол светились едва ли не алчным блеском. Оба крепыша благодушно улыбались. «Он у нас немного с поворотом. Мы к этому привыкли», — выражали их лица. Они еще не догадывались, что их гость тоже с «поворотом» и общий язык со старшим геологом он уже нашел.

Еланин взял со стола другую ручку. Его рука в твердости уступала руке старшего геолога, линии выходили рваными. Приходилось дорисовывать и подправлять. Но это нисколько не помешало им завязать оживленный диалог, в котором оба вполне обходились без слов. Листок переходил из рук в руки: каждый по очереди что-то добавлял в схему, что-то перечеркивал. Два цвета — зеленый и синий — сражались на бумаге. Вскоре лист был окончательно замаран, зачиркан, и, кроме них, никто уже не мог бы различить на нем ничего осмысленного.

Начальник партии и старший инженер посмеивались