Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— А к рагу и не положено, — утешила его раздатчица.

Тунгир сожрал еду с такой жадностью, что Еланин хотел было повторить, но передумал — лучше потом вынесет ему что-нибудь от своего ужина у геологов.

Тетя Шура встретила его не то чтобы с прохладцей, однако, и особой живости не выказала. Разговор не клеился.

— Не знаете, куда девочка побежала? — спросил он.

— Услыхала, будто парни где-то разодрались, вот и сорвалась. За своих испугалась.

Спрашивать про дога не было нужды: нетерпеливый, беспокойный стукоток его когтей по полу слышался в запечке.

Слух о драке принесли прежде времени: только что Еланин видел парней в буфете в полном порядке. Хотя вполне возможно, что драки не миновать. Тетя Шура рассказывала, что экспедиционные рабочие бузотерят каждый раз, когда вырываются из гор в жилуху. Что сможет поделать Валя, если парни в самом деле начнут выяснять отношения на кулаках? Хотя бы Ромула прихватила с собой, чтобы ее самое было кому защитить.

Он помнил, как Валина курточка маячила вдалеке, в сумерках, совсем одинокая посреди пустынной улочки. Недоброе предчувствие укололо его. Внезапно ожил давний страх, однажды испытанный им в детстве.

Отец и мать Еланина тоже были геологи, поэтому семья скиталась всюду: жили в тундре, и в степи, и в тайге… В этот раз рудничный стан расположился в теснине, по дну которой струилась быстрая речка, на крутых скатах рос сосновый лес и висели глыбовые осыпи. Всю зиму напролет по-волчьи завывали вьюжные ветры, заметали и без того узкую долину непролазными сугробами. Снежные пласты лежали поверх глыб, казалось, висели на отвесной стене, угрожая лавиной хлынуть вниз, расплющить два барака и полдюжины домов, прилепившихся у подножия. Извилистая тропа, чернеющая поверх сугробов, вела к штольне. Утром и в обеденный перерыв по ней гуськом шли горняки — крохотные черные точки. Снега лежали нетронутыми почти до июня. В конце мая хлынули ручьи, на склонах обнажились скалистые выступы и висячие каменные реки. Среди них там и сям были разбросаны крохотные островки — выросшие среди глыб деревца и кустарник. Еланин помнит щемящее чувство, с каким он глядел на них, одиноких и беспомощных посреди глыбового развала: казалось, осыпь вот-вот должна сорваться и тысячетонная лавина под корень срежет жалкие деревца, искромсает их в щепу. С недетским страхом, сознавая свое бессилие помочь, он смотрел на жуткую висячую осыпь из черных диабазовых глыб. Во сне он видел страшную картину: осыпь вдруг оживала, приходила в движение, многотонные глыбищи вначале медленно, а потом с неимоверной быстротой катились вниз, безжалостно круша на своем пути все живое. Он просыпался от пережитого ужаса, и в темноте ночи ему еще долго слышался грохот затихающего обвала. Этот страх от постоянной угрозы нескольким деревцам в детском сознании слился с другим ужасом — войной. Война в то лето и началась.

И именно тогда произошло то, чего он боялся. В конце августа целую неделю подряд хлестал дождь. Беспрерывная барабанная дробь громыхала по дощатой крыше жилого барака. На месте прозрачной речки катился взбешенный илистый поток. Его рева не мог заглушить даже барабанный треск ливня. Семь тревожных ночей провел он без сна, как будто знал, что такой потоп не может кончиться так просто, а неизбежно принесет разрушения и гибель. И страх за деревца, невидимые сейчас, даже днем, такие незащищенные под бурей, смешивался с другим страхом: как-то там на фронте приходится отцу? Мальчик не в состоянии был вообразить себе огромное расстояние между их бараком и окопами, в которых находился отец, и думал, что и на него льет сейчас такой же холодный поток.

Наконец потоп прекратился. Перестало барабанить над головой. Разорвало и разнесло косматые тучи, над мокрой тайгой выглянуло солнце — все вокруг заискрилось и засверкало. Но в этой праздничной игре света ему по-прежнему мерещилась скрытая опасность. О ней напоминал тревожный басовитый гул от реки, которым был полон воздух, влажный, играющий разноцветными блестками дождевых росинок.

Едва разорвало дождевую завесу, он сразу же прильнул к окну. Одинокие деревца выстояли. Но облегчения он не испытал. Над каменными глыбами начало парить, и в волнах пара ненадежно зыбились и качались выстоявшие на этот раз тростинки, такие непрочные и слабые под нависшей над ними массой черных глыб.

Но еще через день он пробудился ночью от страшного грохота. Весь барак содрогался, шевелились потолочные балки, скрипели перегородки. Вскочила с постели мать, проснулись соседи за стеной. В шуме каменного обвала неслышным сделался недавно еще грозный рев мутного речного потока. Состояние тревоги охватило не только малышей, но и взрослых. Мать дрожащими руками зажгла керосиновую лампу. От ее света за окнами сделалось еще черней, и ужас надвинулся вплотную. У соседей тоже зажгли свет, мужики повыскакивали на улицу.

Грохот вскоре прекратился, затих. И снова на прежней дребезжащей ноте заголосила река, переполнившая русло.

Он едва дождался утра. Открывшаяся на рассвете картина была страшной: каменный вал почти перегородил долину, едва не достиг реки. Поваленные, сломанные и расщепленные древесные стволы повсюду торчали из глыб. Тонкий пласт дерна, сорванный с подножия склона, лохматыми клочьями разбросало повсюду. Разорванные нити древесных корней ярко, смолисто желтели посреди черного валунника вперемежку с глиной и щебнем. Наверху обнажилось скалистое основание горы, рассеченное глубинными трещинами на чудовищные блоки. На склоне поверх голой скалы свисала живая бахрома тонюсенького почвенного слоя, несколько сосен держались за нее, упав вниз вершинами, пока еще живые, зеленые, но уже обреченные.

Своим детским умом он еще не мог понять, что это в общем-то обычная в горах вещь — камнепад, и увиденная картина потрясла воображение мальчика, как если бы это была вселенская катастрофа.

С изумлением увидел он крохотный живой островок, уцелевший посреди обнаженного склона. Кривая лиственница держалась почти на отвесе. Со страхом, с замиранием сердца смотрел он на этот жалкий островок. Мальчик был уверен — жить одинокому дереву осталось недолго: в любое мгновение висящие над ним глыбы сомнут его и расщепят.

Но чудо продолжалось и завтра, и послезавтра, и в последующие дни.