Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

за веру предполагает единение мусульман под началом легитимного правителя, споры же внутри сопротивления, соперничество за власть, самозванство и личные амбиции приведут к печальному исходу, вредному для мусульман.

Большинство кокандских историков, писавших о событиях 1875–1876 годов, осуждали действия оппозиционеров, свергнувших Худаярхана. Мирза-Алим-Ташканди характеризовал Автобачи как безумца (мажнун) и неведающего (маджхул), чьи амбиции — месть Худаяру и желание занять кокандский престол — определяли поступки как его самого, так и его соратников, вступая таким образом в противоречие с нормами ислама, действовавшими в интересах всех мусульман. Автобачи также обвиняли в том, что он бежал с поля боя в Махраме, бросив войско на произвол судьбы, а Пулатхана — в том, что солдаты-кочевники приходили в кокандские города как грабители и насильники, разоряя местных жителей и казня уважаемых людей. Этим Мирза-Алим объяснял, почему местные жители в итоге отвернулись от Пулатхана и не помогли ему скрыться от россиян. Не жалел Мирза-Алим и российских завоевателей, обвиняя их в массовых убийствах мирных жителей, правда, признавая, что после совершения насилия россияне старались умиротворить даже своих противников не расправой, но договором с признанием их прежних прав.

Другой автор — Азизи — писал, что «вся война с русскими началась из-за Афтобачи» и что россияне не стали бы завоевывать ханство, если бы лидер кипчаков не поднял смуту против законного хана. Впрочем, он обвинял и тех кокандцев, которые перешли на сторону россиян, в частности командующего махрамскими сарбазами Атакул-бахадурбаши, который был назначен захватчиками сборщиком контрибуции и в своем желании угодить новым покровителям стал «мучить и избивать единоверцев». Более уважительно Азизи писал о Валихан-туре, который возглавил восстание жителей Маргелана против Атакула, однако же и потомка мусульманского святого он упрекал в том, что тот повел в Балыкчи в бой с россиянами неподготовленных и плохо вооруженных ополченцев. Критике подвергся и Пулатхан за свою жестокость, Азизи напоминал об убийстве им детей ханской династии:

Этот человек [по имени] Пулад-хан сам мусульманин, по крайней мере, претендует на мусульманство. Однако ясно, что если даже некто считает себя мусульманином, но не познал Аллаха и его качеств, то он никого не признает, ничего не различает, словно скотина. И если он пытается себя оправдать тем, что убил тех [детей] по ошибке, то это абсолютно пустые слова и самооправдания. Ведь никто не может дать свидетельство [по таким оправданиям]. А если он говорит, что он убил их в отместку за кровь киргизов, то вины-то на этих детях нет.

Наконец, мусульманский историк Мухаммед-Салих-ходжа-Ташканди подчеркивал, что ведение священной войны с неверными является обязательным для мусульман, признавал борцов антироссийского сопротивления газиями, то есть людьми, воюющими против неверных. В своих работах он критически описывал убийства и насилие, которые совершали российские войска в Ферганской долине, обвинял мусульман, которые стали сотрудничать с ними, в измене. О защитниках Андижана он писал: «Мусульмане [религии] Мухаммедовой — да благословит и приветствует его Аллах! — стали воевать за крепкую религию, повязав на пояса кушаки самоотверженности». Но его рассказ также наполнен осуждением смуты и мятежа против законной власти; достается прежде всего кипчакам и кыргызам и их лидерам, которых Мухаммед-Салих-ходжа называл лицемерами и «нарушителями религии Мухаммедовой». По его мнению, взаимные распри и свержение легитимного хана, поспешность и неподготовленность действий мятежников не соответствовали тому, как должны себя вести кокандцы в священной войне, что в итоге и стало главной причиной их поражения:

Люди Ферганы вступили в распри. Шли брат на брата, племена на племена, городские на степняков, подчиненные на хозяев, простые люди на бедняков, падишахи на дервишей. И наступил великий разброд. И у них [смутьянов] появилось желание без всяких прав захватывать имущество людей, воссев на трон управления, завладеть их дворами и землями, не брезгуя даже покушением на их жен, детей, и их семьи и слуг. А в войне за власть, поднявшие смуту и мятеж, стали чинить бесправные убийства. Они убивали без всяких шариатских прав потомков тех, кто многие века и годы были хаканами и высокородными принцами, величественными сейидами, квинтэссенцией и отпрысками благородных семей.

Многие из перечисленных авторов были свидетелями событий 1875–1876 годов, но писали они свои исторические заметки уже позднее, глядя на эти события ретроспективно. Такая временная дистанция и знание того, как война закончилась, конечно, усиливали критику и поиск ошибок в действиях кокандских повстанцев.

Местное общество было неоднородным по своему составу, оно делилось на множество социальных, сословных, региональных, культурно-хозяйственных и племенных групп, которые имели не только опыт сотрудничества и коалиций в общем политическом и географическом пространстве, но и опыт взаимного недоверия и даже конфликтов. Российские эксперты и сами мусульманские историки отмечали чаще всего противостояние таких групп, как сарты, то есть оседлое население, и кочевников и полукочевников — кипчаков и кыргызов. Каждую группу представляла своя политическая сила: сартов — Насриддинхан или Валихан-тура, кипчаков — Абдурахман-автобачи, каракиргизов (кыргызов) — Пулатхан и Абдуллабек. Большинство российских военных описывали, в том числе используя оценки местных жителей, отношения этих групп и их лидеров как конкуренцию и вражду и, опираясь на эти представления, выстраивали свою военную тактику. Сартов они рассматривали как нейтральную и готовую к сотрудничеству группу, кипчаков — как самую непримиримую и антироссийски настроенную, кыргызов — как воинственную и оппозиционную, но готовую, из-за противостояния с кипчаками, к взаимодействию с россиянами. В числе социальных групп российские эксперты выделяли купцов, которые быстрее всего находили общий язык с новой властью, и чиновников, которых можно было купить и привлечь на свою сторону, к религиозным деятелям россияне относились с подозрением, видя в них главную силу, возбуждающую народ против империи.

Реальность, конечно, была далека от таких схем. Местные жители разных групп в большинстве восстаний и сражений с россиянами — в Махраме, Намангане, Ошобе, Балыкчи и Андижане — воевали бок о бок и объединялись для борьбы с захватчиками. У всех слоев ферганского населения были общее религиозное чувство, местный патриотизм, общее неприятие внешнего врага, вторгшегося на их землю, требующего подчинения и контрибуций, производящего массовые убийства и разрушения. Тем не менее представители всех этих групп могли идти на сотрудничество с завоевателями, помогать им и даже воевать на их стороне, видя в них — вслед за Мирзой-Хакимом и Арзикулбеком — позитивную силу, несущую выгоды региону, и будучи верными клятве лояльности, рассчитывая — как Атакул-бахадурбаши или Курманжан-датка — на денежное вознаграждение и административные должности, боясь наказания или надеясь с помощью россиян расквитаться со своими конкурентами. Были и те, кто колебался: воевал на одной стороне и потом переходил на другую, выполнял роль посредника или «двойного агента», присматривался, кто в противостоянии выглядит сильнее и к кому вовремя следует прислониться. В течение почти года войны менялись настроения: от недоумения к возбуждению, от ненависти к