Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Хотел предупредить, чтобы человек не подходил близко. Тунгир мог посчитать, что тот покушается на его ужин. Но этого не понадобилось. Человек, не доходя до них, свернул к столовскому крыльцу.

Ему пришлось постучать. С той стороны откинули крючок, и в освещенном проеме двери на мгновение возникла Клавдия.

— А-а, — произнесла она.

Еланин поразился, сколь много чувства можно выразить одним лишь этим возгласом: в нем прозвучали и показное равнодушие, и безразличие, и сдержанная радость.

Гость молча вошел в столовую. Хотя Еланин и не разглядел его хорошо, он догадался — то был буровой мастер Гоша.

За столовской дверью решалось сейчас нечто важное.

Тунгир так быстро сглотал свою порцию и так старательно облизывал валун, что Еланин вытряхнул из тарелки и остальное.

В рюкзаке у него лежала еще пачка чаю и немного сахару. «До утра не оголодаю», — решил он.

13

Еланин пробудился среди ночи. В окно светил месяц, да так, что отчетливо видна была висевшая на беленой стене географическая карта, и на ней без труда можно было проследить извилистые жирные линии главных рек. Поселка Давачан на этой карте нет, не обозначена и речка, где он расположен, — можно лишь примерно указать место. Зато саму речку — спокойный, уравновешенный рокот ее на ближнем перекате — хорошо было слышно в открытую форточку.

Для одних, например для Тунгира, эта малость не отображенная на карте: поселок, речка и прилегающие к ней болотистые мари, песчаные холмы, скалистые утесы и снежные пики, — целый мир, столь же необъятный и непостижимый, как Вселенная. А другие даже не подозревают о том, что есть на земле этот уголок и ущербная луна льет сейчас на него свой призрачный свет, так же как она льет его на остальную половину материка.

По своей привычке все соразмерять в масштабе если не Вселенной, то хотя бы планеты, Еланин мысленно переместился на Луну и оттуда увидел контуры океанов и материков. Понадобился бы телескоп, чтобы на огромном материке увидеть блеклую полоску: трещину, залитую водой, — Байкал, и, уже ориентируясь от него, отыскать горный хребет, вдоль и поперек которого Еланин неотступно крутился целых десять лет кряду, пытаясь разгадать, как сложены его недра.

Каких-нибудь тридцать миллионов лет назад — всего лишь неделя в истории планеты — начался последний катаклизм: кайнозойский. За этот срок и созданы почти все нынешние горы, сегодняшний лик Земли. Если разуметь одну геологию — складчатые и разрывные движения, — то наша планета пережила уже много подобных циклов: дыбилась земная кора, рождались горы и снова исчезали, погребенные под километровыми толщами осадков; новые катаклизмы потрясали основания материков, созидая другие хребты, вознося каменную твердь выше грозовых туч. И никого, кроме геологов, профессионально не занимает вопрос, как же выглядела наша Земля сто, пятьсот миллионов, миллиард лет тому назад.

Сейчас Еланин ясно сознавал, что, пока у него есть силы, пока он способен будет карабкаться по утесам, он вновь и вновь станет ползать по вершинам и отрогам. Собственно, в строении Земли Борхойский хребет — частность, крохотный шрам на ее каменном теле. Но так уж получилось, что именно с Борхоем связалась судьба Еланина. Будь у него возможность, он выбрал бы Гималаи — основной складчатый узел земной коры. Мысленно в свой лунный телескоп он видел весь материк, проследил свой родной хребет дальше на юго-запад. Там он, почти не прерываясь, включился в другую горную систему — Саяны, Алтай, вплоть до Тянь-Шаня, и оттуда связался с другими складками материка: с Кавказом, Балканами, Альпами в одну сторону и с Гималаями — в другую. И разве непременно нужно взобраться на Джомолунгму, чтобы изучать недра? Нет никакой разницы, откуда начинать. Это было очевидно, особенно теперь, когда он глядел на землю из своего воображаемого лунного далека.

Вот оно, то самое звено, которого ему недоставало, чтобы понять Нину. Для нее Ленинград — та же Джомолунгма, вершина культуры, цивилизации. Ей кажется: если она не в Ленинграде, так она уже за пределами цивилизации.

Мысль эта только промелькнула, задерживаться на ней он не захотел. Он еще не отдавал себе отчета, почему сейчас, среди ночи, его занимал вопрос о геологических катаклизмах. И почему этот вопрос так встревожил его, что он пробудился. Он вспомнил, что проснулся не случайно, а по какому-то тревожному внутреннему толчку. Не попади ему на глаза карта, мысль его все равно двигалась бы по этому же самому кругу. Он из опыта знал, что разгадает причину беспокойства, пробудившую его. Не следует только спешить, подстегивать себя.

…Кайнозойский катаклизм, — продолжал думать он, — ничем бы не отличался от прежних, не случись при нем изменений в растительном и животном мире, не появись на земле совершенно новый вид — человек. Собственно, и с каждым предыдущим циклом были связаны перемены, но про те, давние, отстоящие от нас на сотни миллионов лет, мы далеко не все знаем. Одно для Еланина несомненно: все перемены в растительном и животном мире были связаны со складчатыми циклами. Каждый раз в чудовищных корчах и муках планета рождала новые формы жизни. Ее трясло, выворачивало наизнанку, но без этого невозможно было созидание. Человек и горы — производные одного и того же геологического процесса, кровные родственники, дети своей планеты.

Еланин много раз летал над горами. Навсегда запечатлелся первый воздушный маршрут. Он тогда вылетел на рекогносцировку. Из застекленной прозрачной кабины вертолета отчетливо были видны плывущие каменистые отроги с множеством снежных лоскутьев на северной стороне. Зияющие пропасти свежими ранами располосовали каменную плоть земли. Повсюду на крутизне неведомо каким чудом держались глыбовые осыпи. Все выглядело неустойчивым, непрочным. Достаточно небольшого толчка — и снежно-каменные лавины хлынут вниз, сдирая напрочь тонюсенький почвенный слой. Подобную картину он видел в детстве. И она еще много раз повторялась во сне, мучая и терзая его. Здесь, в горах, особенно ясно было, сколь тонок и непрочен пласт, питающий растения, а стало быть, и все живое. Всюду из-под него проглядывало неприютное, голое основание планеты. Как просто, как легко разрушить и уничтожить этот тонкий слой! И сколь часто это происходит. Землетрясения, вулканическая лава, наводнения и ураганы беспрерывно обрушиваются на зыбкую пленку живого. Непонятно, как она сохранилась?