Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

его хромовые сапоги на кожаной подошве. Идти по глыбовым россыпям в них невозможно — скользко, падал на каждом шагу. Ободранный, весь в ссадинах, опухший от укусов мошки, он выглядел жалким и несчастным. К тому же его угнетало и подавляло ожидание: пилот знал, что за аварию его не погладят по голове.

О том, что произошло в полете, Борис узнал позднее из рассказов матери и отчима: они частенько при случае вспоминали эту историю.

…Полет близился к концу. Через двадцать — двадцать пять минут должны были приземлиться. Шли над рекой. Горы здесь невысокие и не скалистые — их окатые вершины большей частью были одеты глыбовыми развалами, там и сям громоздились каменные останцы, иногда напоминая развалины древних замков. Но борта речной долины довольно круты, врезаны в каменистое тело земли. Внизу пенилась речка, кое-где прижатая к береговым утесам. Справа в нее впадал небольшой приток, вовсе седой от пены. Ущелье коридором оградило его, не позволяя нигде задерживаться: вода стремительно неслась к устью, скача по валуннику. Лучшей обнаженности не придумать и нарочно. В бортах долины видно каждую складку, каждый разрыв. Завернуть в ущелье было соблазнительно. К тому же в верховье оно не обрывалось, скалистые стены не замыкались, а открывали выход в другую речку, текущую в обратном направлении. «Сквозными долинами» называют геологи подобные формы рельефа. Геолог рукой подал знак пилоту: «Свернем в ущелье».

Свернули. Машину слегка покачивало и встряхивало. Ощутимы были тугие воздушные струи, на которые опирались ее крылья. Неправдоподобно близко проплывали отвесные борта, геолог старался запечатлеть все увиденное, каждую складку в обнаженной стене.

В подобных заходах всегда есть опасность попасть в «клин» — у мотора не хватит силы вытянуть машину через каменистый водораздел. Тем более, что наверху возможна перемена ветра, а назад в ущелье не повернуть.

После геолог объяснял, что его подвела старая топооснова. Судя по карте, сразу же за перевалом должен был начаться спуск в соседнюю долину, но на самом деле им потребовалось одолевать отлогий подъем. Внизу среди стланика протянулась валунная осыпь, напоминавшая гигантскую дорогу — «дорогу марсиан», вымощенную серыми гнейсовыми плитами. Густой кедрач-стланик окаймлял ее с обеих сторон. Мотор лихорадило, он надрывался и тужился изо всех своих «лошадиных» сил. Скорость стремительно гасла.

Утратилось ощущение полета: создалось впечатление, будто самолет мягко катится по глыбам. Только почему-то не слышно прикосновений шасси к шершавой и прерывистой поверхности камня. Оставалось совсем немного, чуть-чуть перевалить, и тогда у них вновь будет достаточный запас высоты…

Но упругие лапы стланика уже стегали по фюзеляжу. Пропеллер с маху врубился в заросли, хвойные брызги разлетелись в стороны. Шасси вскользь коснулось замшелой глыбы — и ухнуло в щель. Самолет рвануло и заклинило…

После геолог рассказывал:

— Даже испугаться как следует не успел. Настолько мгновенно все произошло.

Он больно ударился лбом, в ветровой колпак, коленями и грудью уперся во что-то жесткое. На миг перехватило дыхание. Расщепленный на конце пропеллер древесной своей изнанкой желтел посреди хвои. Постепенно замедляя вращение, он завершал последние обороты. Самолет вздрагивал и трясся. Пилот, бледный, с помертвелыми губами и вытаращенными глазами, обернулся к геологу.

— Все — прилетели! Вылезай! Быстро!

Отбежали в сторону. Выждали. Ничего больше не произошло. Вокруг была тишина. И только в ушах держался, жил еще остаточный гул работающего мотора. Нутро мотора все еще лихорадило, оно тихо гудело, медленно остывая от недавнего бешеного напора движущихся цилиндров. Щеки у летчика слегка порозовели. Он начал приходить в себя. Осмотрел самолет. Шасси заклинило между глыбами. Больших повреждений не обнаружил. Немножко повредило, прорвало плоскости, да с одной стороны отщепило кончик винта — будто ножом чиркнуло.

— Поломка, — на глаз определил летчик степень повреждений. В уме он уже прикидывал, что его ждет: выговор, отстранение от полетов…

Однако долго раздумывать времени у них не было, нужно было спешить на рудник.

Примерно месяц спустя им пришлось возвратиться к месту аварии. На этот раз они были не одни: отряд из восьми человек с четырьмя завьюченными лошадьми сопровождал их. Одним из восьмерых был маленький Еланин. Все рудничные пацаны сгорали от зависти. А сам он был на седьмом небе от счастья. Но даже и теперь, вспоминая тот давний поход, свой первый поход в тайгу, он помнит беспокойство и тревогу, охватывавшие его всякий раз, когда он видел мать и геолога, шагавших в хвосте каравана. Благодаря всемогуществу и власти геолога и сам Еланин очутился здесь. Но благодарности к нему мальчик не испытывал. Интересно, догадывалась ли мать, что для сына ее отношения с геологом не были тайной. Он, разумеется, толком еще не понимал, в чем суть и смысл этих отношений, знал лишь кое-что понаслышке, но этот человек в брезентовой куртке, на которой перекрещивались ремни полевой сумки и карабина, неотступно преследовавший мать, помогавший ей переходить вброд речку, одолевать глыбовые развалы, был ненавистен ему. Никаких разумных причин для ненависти не было. Геолог был умен, добр, могуществен — его слушались все остальные, и он намечал путь, где идти вьючному каравану. Он опекал не только мать, пристально следил за каждым шагом мальчика и поспевал на подмогу, даже тогда, когда этого вовсе не требовалось. А главное, всячески ублажал Борю; дарил гостинцы, обещал показать редкие образцы горного хрусталя и колчедана, научить стрелять из карабина, а на обратном пути, когда вьюки не будут столь громоздки и тяжелы, дать возможность прокатиться верхом…

Слышали бы слова геолога Борины друзья-пацаны, жившие в двух рудничных бараках…

Нужно признать, что и его сердечко млело от щедрых посулов. Более всего его, конечно, соблазняла возможность выстрелить из карабина. Но настоящей радости он не испытывал. Как не испытывал и благодарности к могущественному геологу за обещанные дары. Безотчетная, безрассудная неприязнь перевешивала все.

Этой неприязни Еланин не сумел побороть и после, став взрослым, все уразумев и поняв. Хотя геолог вовсе не заслуживал неприязни. Матери с ним жилось хорошо, она была счастлива, и отчим, уже спустя годы, а не только в пору первой влюбленности, остался нежен и внимателен к ней. Но именно то, что он сделал мать счастливой, еще сильней возбуждало неприязнь к отчиму. Повзрослев, Еланин старался скрыть свое чувство.

Свое нерасположение к отчиму он искренне хотел