Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

шею Тунгира свой ремень?.. Вряд ли удастся. Этим можно лишь насторожить пса, тот испугается и будет ждать от Еланина подвоха. Оставалась последняя надежда: когда объявят посадку, придет время расставаться, Тунгир поймет, сумеет побороть неприязнь к ошейнику.

В помещение он не приучен заходить. Не то что Ромул. Тот и вырос, и живет в квартире. Где бывал Тунгир, так это в палатках. Да и то большей частью, даже в непогоду, спал под открытым небом, устраивался возле палатки, где жили Еланин и Нина, свертывался калачиком и засыпал. Лишь однажды Нина сжалилась над ним, позвала внутрь, под брезент.

…В ту ночь на лагерь обрушился ураган. С вечера было морошно, побрызгивал несильный дождь, порывами налетал ветер, издали доносились грозовые раскаты. А среди ночи они с Ниной проснулись словно от орудийного залпа.

Сколько гроз на своем веку перевидал Еланин — такой не помнит. Затаборились в верховье речки на неприютном каменистом склоне посреди стланика. С трудом выбрали место для четырех палаток, да и то разбили их кое-как — лишь бы крыша была над головой. Спальные мешки укладывали прямо на каменные глыбы. Сколько их ни застилали стланиковыми ветками, острые каменные углы все равно мешали, приходилось так и этак вертеться в мешке, прежде чем приноровишься. В одну сторону был сильный покат, спальники все время скатывались вниз и давили на брезентовый бок палатки. Не под корень срубленный ствол стланика копьем вонзался в ребра Еланину. Приходилось мириться и уповать на то, что завтра они перекочуют вниз по речке и затаборятся на пойменной террасе, где таких неудобств уже не будет.

Видимо, потому, что лагерь расположился очень высоко, почти у верхней границы кустарника — выше росли только мох да лишайник, — грозовые тучи клубились рядом с палатками и гроза бушевала с особенной силой. Громовые раскаты следовали один за другим без перерыва. Яростное белое пламя пробивало брезентовый полог — на мгновение в палатке делалось светло. Еланин видел встревоженное лицо Нины, ее глаза. Ненадолго все окуналось в темень, но очередной разряд молнии вновь озарял внутренность палатки. Громовые залпы сливались один с другим. От них колыхалась почва, вздрагивали каменные глыбы. Казалось, они перемещаются, вот-вот поползут вниз. И лишь с трудом Еланин успокаивал себя: крутизна склона не столь велика, осыпь надежно закреплена стлаником, а корневища крепко облапили каждую глыбу.

Непроизвольная, безотчетная жуть и сумасшедший восторг овладели ими. При каждой яростной вспышке, при каждом новом раскате бездумно и празднично ликовала сама первобытная суть их душ. Но эту восторженность они переживали молча, лишь по искрящимся глазам Нины Еланин понимал, что оба они испытывают сейчас одинаковое чувство.

Сверху на палатку обрушился дождевой шквал. Сквозь натянутый брезент пробивалась водяная пыль.

Неожиданно раздалось жалобное поскуливание. Первой его услышала Нина.

— Тунгир! — удивилась она. — Он просится в палатку. Ему страшно.

И верно, это был он. При очередном взблеске молний они увидели просунутую в палатку песью морду и светящиеся глаза.

— Входи, Тунгир, — разрешила Нина.

Пес проскользнул внутрь, отряхнулся и устроился у них в ногах.

Разгул стихии продолжался, Еланин так и не слышал, когда затихла гроза, — уснул под ее беспрерывные раскаты.

Утром, когда они поднялись, было тихо. Сверкало солнце. И только чуть громче вчерашнего шумела речка, не успевшая еще пронести воду. Тунгира в палатке не было. Лишь в изножий спального мешка сохранилась вмятина — след, где он лежал, спасаясь от ненастья.

Больше Тунгир никогда не проявлял малодушия, не просился в палатку. Но Еланин и Нина в дождь сами зазывали его. Он всегда деликатно устраивался в ногах. А когда ливень затихал, покидал палатку.

В доме Тунгир никогда не бывал. Бревенчатые стены и раскрытая дверь чем-то отпугивали его.

Об опасности, какую таят бревенчатые стены и распахнутая дверь — она ведь в любой момент может захлопнуться, и очутишься в ловушке, — Тунгир имел собственное представление. Тогда он еще был не Тунгир, а Джим.

…Нескончаемо медленно тянулись дни заточения. От голода Джим не страдал: кормили и поили его вдосталь. Василий, хозяин избы, приноровился подавать еду и воду через окошко. Миска с кормом для Джима опускалась сверху, помещенная в ременные тесемки.

В первые дни Василий пробовал приручить Джима, подолгу разговаривал с ним, заглядывая внутрь чулана через окошко или стоя за дверью. Джим слушал ненавистный ему голос, ощетинивал шерсть и негромко, но непримиримо рычал. И по этому сдавленному, злобному звуку человек безошибочно угадывал, что примирение не состоится. Однажды он вздумал покорить Джима силой. Вооружившись палкой, он собрался войти в чулан и до полусмерти избить непокорного кобеля, силой надеть на него ошейник и тем укротить. Но едва только дверь скрипнула и приоткрылась, как Джим не раздумывая ринулся в просвет. Он успел лишь цапнуть человека за сапог — тот моментально захлопнул дверь, едва не прищемив Джиму нос.

Больше Василий не пытался укрощать дикого пса. Незачем ему было это.

— Черт с ним, с дикошарым. Придет время — пристрелим, — решил он. — Для него же стараюсь, чтобы напоследок пожил.

— Жалко его. За что псу-то страдать? — сказал другой человек.

— Эх, Миха, Миха, — вздохнул Василий. — Ты себя пожалей. За что тебе-то раньше срока ложиться туда? За то, что спину в забое на совесть гнул? А у собаки, у нее на роду написано — человеку служить. Вон у нас кореец-огородник, скольких уже сожрал. На них и держится, а так давно бы в могилу слег. Живет и в ус не дует. Двадцать лет собачиной питается. Правда, собаки его боятся. И ненавидят. Видать — чуют.

— Так и меня станут ненавидеть.

— А на кой ляд тебе их любовь сдалась? Другую скотину ростим на убой, на мясо — и ничего. А собаку нельзя? Да кабы можно было тебя сохатиной на ноги поставить… Собачье или медвежье сало нужно, больше ничем не пособишь.

— Другую скотину — это верно, — согласился Михаил. — Только другую привычно. А собака…

— Ну и что из того? Кормит ее человек, вот она и служит. А уж что с ней дальше делать, не ее забота — человек решает. А туда, в