Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

преодолеть, мысленно внушал себе, что нет решительно никаких причин винить того в чем-либо. Вот если бы отчим не был на фронте, не воевал, не получил бы двух тяжелых ранений, тогда у Еланина было хотя бы шаткое оправдание для своей неприязни — он мог бы возненавидеть отчима как тыловую крысу. Этими хлесткими словами умирающий отец называл тех, кто всю войну просидел в тылу, страшась попасть на передовую. «Тыловые танкисты», — называл он еще таких. Но и этого повода у Еланина не было: его отчим служил не «тыловым танкистом». Нельзя же было ставить ему в вину то, что он не умер от ран, а выжил.

На сей раз летчик был обут и одет, как полагалось для тайги, а не для загородной прогулки, и ничем не выделялся среди других — пятерых горняков и механика, шагавших вслед за вьючным караваном.

Лагерь разбили невдалеке от самолета. В вечерней мгле его фюзеляж чернел посреди каменного развала на фоне неба, точно костяк фантастической допотопной птицы. Целую неделю пятеро горняков долбили камни, таскали грунт, сооружали на вершине склона подобие трамплина. Механик и пилот занялись самолетом. Бензин, необходимый для полета, привезли на лошадях. Вначале освободили заклиненное в глыбах шасси, подлатали разодранные плоскости, ножом аккуратно подровняли расщепленный кончик винта, на столько же укоротили другую сторону.

Мать и геолог все эти дни ходили в поисковые маршруты на окрестные сопки. Весь день мальчик был предоставлен самому себе. Он либо наблюдал, чем заняты пилот и механик, либо помогал горнякам — подтаскивал небольшие каменья.

На седьмой день трамплин соорудили. Он был не больше десяти метров в длину и круто обрывался в долину безымянной пади. Выкатили самолет на площадку. Разбег до обрыва у него оставался всего пять-шесть метров.

Геолог и мать в последний раз попытались уговорить пилота не делать глупости, не рисковать жизнью из-за какой-то ветхой железяки. Но пилот стоял на своем:

— Мне жить надо! — почему-то говорил он.

Ни тени страха не было на его лице, когда он взбирался в кабину и устраивался на пилотском сиденье, давал последние указания механику и горнякам. Бледными были лица геолога и матери, переживавших за него.

Летчик запустил мотор. Все остальные, включая геолога и мать, руками держали самолет, кто за хвост, кто за плоскость. Один механик находился в стороне. Он тоже был бледен, но собран и внутренне напружинен. Держать самолет приходилось изо всех сил: мотор ревел на полных оборотах, машину тянуло к обрыву. Наконец пилот подал знак, механик вскинул руку — и все разом отпустили самолет. Он рванулся к обрыву, неуклюже подпрыгнул на трамплине — и начал стремительно падать. Все вскрикнули и подбежали к отвесу. Казалось, самолет неизбежно разобьется о скалистые выступы, там и сям торчащие из каменистого борта пади. Но винт понемногу тарахтел, крутился, очерчивая прозрачный диск, хорошо заметный по светло-желтому ободу, который рисовали надрезанные ножом края пропеллера. В падении самолет набирал скорость и мало-помалу утвердился в воздухе, почувствовал своими ранеными крыльями надежную опору ветровых струй. Стал управляем.

— Ура! Ура! — ликовали люди, стоя на кромке трамплина.

Самолет качнул крыльями и взял курс на рудник. Лету до него было не больше двадцати минут. Посадка прошла благополучно. Потом на руднике побывала специальная комиссия, осмотрела самолет и пришла к заключению, что он уже отлетал свой век и может быть списан. Сняли с него аппаратуру, а остов оттащили в сторону от площадки. Там он и стоял еще лет десять на радость местным пацанам, постепенно ветшая и ржавея.

Вот этот-то случай и вспомнился теперь Еланину.

Дерзкая отвага пилота была бессмысленной. Рисковать ему пришлось ради комиссии, не пожелавшей идти в тайгу. Они вполне могли сделать свое заключение на месте аварии — списать негодный самолет. Аппаратуру, представлявшую ценность, можно было вывезти вьюками. Ведь малейшая оплошность кого-нибудь из семерых, кто держал самолет, могла привести к катастрофе. Достаточно было одному из них чуть раньше или чуть позже разжать руки, отпустить плоскость — и самолет, развернувшись, нырнул бы носом с обрыва, не успев зависнуть в воздухе.

Еланин вспомнил и то, как сам полз по снежнику, спасая Тунгира. Этот короткий рейс также мог закончиться гибелью. Оба они: и тот пилот, спасавший старый ПО-2, и Еланин — рисковали одинаково. И все же Еланин и теперь не соглашался с коллектором Балкиным — ради спасения собаки следовало рисковать. Струсь Еланин тогда, послушайся коллектора, поверни назад… В памяти навсегда остались бы глаза Тунгира, напрасно ждущие от него помощи. Как бы он после этого смог глядеть в глаза и собакам, и людям?

А пилоту нужно было бросить всего лишь «конструкцию из железа и фанеры», по выражению отчима, которую потом все равно бросили.

14

Он поднялся рано. Сейчас еще даже отчетливей, чем среди ночи, слышался разноголосый звон и клокот ближнего переката. Позднее его не станет слышно. Вернее, нельзя будет различить на слух отдельные звуки — все сольется и растворится друг в друге.

Некоторое время Еланин лежал в постели, слушая речную музыку, которая возникла на шивере. Комната была залита светом. Воздух был таким чистым, что не видно было обычного мельтешения пылинок, всегда хорошо заметных в потоке лучей. Столь прозрачным воздух бывает лишь на снежных вершинах да на берегах горных речек.

Вспомнил вчерашнее, вспомнил, что у него нет времена нежиться в постели, — рывком сбросил с себя одеяло. Подскочил к зеркалу: прибинтованный поверх синяка капустный лист измялся и завял, но свое доброе дело сделал — опухоль спала. Обод нездоровой синевы остался лишь в самом подглазье. Если надеть темные очки, так и вовсе ничего не будет заметно.

А на дворе очки сейчас были просто необходимы — такой слепящий, такой режущий свет отражался от всего: от смолевого бруса, из которого сложены дома, от гранитных валунов, от играющих на шивере речных струй. Пока еще не сильно нагретый воздух окатил его свежей и чистой прохладой. От речной воды ломило пальцы. Притрагиваться к ссадине на шее было неприятно: от прикосновений стылых рук саднило. Утирался осторожно, оберегая тонкую пленку свежего струпа. Скалистые ребра гор четко проступали