Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Такова уж была странная особенность Еланина — к мысли, которая беспокоила его, он двигался кружным путем, через геологические катаклизмы. Он и сам не всегда мог предсказать, как это вдруг его экскурсы на Луну или в темные недра свяжутся с тем, что его занимает сейчас, — со вчерашней дракой и с тем, что он задумал сделать утром. А все связалось.

Точно так же, как почвенный слой в горах, ненадежна, некрепка пленка доброты. И на нее постоянно обрушиваются свои смерчи, свои потрясения, поминутно грозя размыть ее и уничтожить так, чтобы и следа не осталось от нее. И уже сколько раз мерзость и зло праздновали победу. Казалось, вера в добро смыта и уничтожена. А она воскресала снова и снова. Жила, изнемогая в непрерывной борьбе. Вот-вот не выдержит, вскрикнет тонким девичьим голоском: «Ну, почему, почему жизнь такая подлая! Навыдумывали: дружба, любовь. Все — обман!» И зло с гнусной торжествующей улыбкой охотно подтвердит: «Да, да. Все — обман».

А может быть, во всем этом есть смысл? Ведь, попадая в тепличные условия, жизнь вырождается, становится зависимой. Землетрясения и ураганы необходимы, чтобы выковать гибкие, цепкие формы, которые не смыть и не сжечь. И так же обстоит с добротой. Добро тогда только добро, когда дается с муками, с непосильным трудом. Ведь не совершить дурного — вовсе не значит делать добро. Не совершать — это проявление покорности и послушания, акт равнодушия. Творить добро — значит восстать против зла.

Еланину куда проще было рассуждать о тектонике планеты и структурах архея, чем вспоминать о том, что произошло накануне вечером. Дурацкая, бессмысленная драка, избежать которой он не мог. Избежать было бы подлостью. Хотя в тектонике и архейских структурах много нелепого, темного, но там, по крайней мере, он может мыслить о конкретном, вещественном — о залегании и перемещении каменных пластов. Пусть ему не все понятно, он не знает, как они ведут себя на глубине, но сами-то пласты существуют реально, не он их вообразил. А добро и зло, как там ни крутись, понятия отвлеченные. Их понимают по-разному. Кто-то заявил, что их вообще нет или нет одной половины — добра. Только зло. Впрочем, какую из половин ни выкинь, исчезает и вторая половина. Про пачки архейских гнейсов никто не скажет, что их нет. Как скажешь, если вон они: штуфы и керны, упакованные в ящики, лежат под навесом — пойди и пощупай, удостоверься. Добро и зло не пощупаешь, они неосязаемы. Но значат для каждого живущего — если он человек — куда больше архейских гнейсов. От того, как человек относится к этим неосязаемым понятиям, зависит, станет он подлецом или будет честным.

Забыть про вчерашнее нельзя. Еланин должен что-то предпринять. Нет, не ради того, чтобы наказать пьянчужку-хулигана. Он должен доказать девочке — жизнь совсем не подлая. А как это сделать — он, кажется, придумал.

Лунный свет упал на застекленную кухонную дверь и, отраженный, зыбким квадратом лег на крашеные половицы. Казалось, их полили маслом: ступи на них — и поскользнешься.

«Но прав ли я? — подумал Еланин, глядя на эти ненадежные скользкие половицы. — Не будет ли мой подвиг, — усмехнулся он, — таким же бессмысленным?..»

Кончалось третье послевоенное лето. Отца давно похоронили, а в город все никак не могли перебраться. Мать уговорили закончить разведку месторождения. Уже появилось на руднике руководство будущей шахты, знакомились, прикидывали, где строить жилые бараки и службы, намечали место, где закладывать шахту… Выбрали площадку под аэродром. Подходящая нашлась в двух километрах. Садиться на нее могли только небольшие самолеты, но кое-какое оборудование и снаряжение можно было забрасывать и на них. Основной завоз намечали по зимнику. В другую пору пути на рудник не было — разве что пеши по тропе или верхом. Но много ли груза доставишь вьюками? Этак лишь поисковиков да съемщиков можно было снабдить всем необходимым.

В тот же сезон случилась и первая авария. На самолете кроме пилота был один пассажир — геолог, прибывший из Ленинграда. Летели не обычным маршрутом, по речной долине, а над каменистыми сопками — совершали аэровизуальный облет местности. Сверху хорошо наблюдать крупные геологические структуры: контакты разновозрастных свит, разломы…

Тот день запомнился мальчишкам. Все население крохотного рудника сгрудилось возле конторы. Беспрерывно звонил телефон, в раскрытое окно слышался мужской голос:

— Нет, не появлялись. Связи не имеем. Предполагаю вынужденную посадку… Горючее?.. Давно кончилось.

До самого вечера длилось напряжение. И каждый раз, когда звонил телефон, все взрослые с надеждой настораживали слух. Но ничего нового не сообщали и по телефону.

Борис Еланин вместе с другими пацанами бессчетное число раз взбирался на каменную гору. С нее отчетливо видна летная площадка на речной террасе. Там по-прежнему было пустынно. Тихонько плавала в воздухе полосатая сосиска, наполненная верховым хиузом. И маячила одинокая фигура механика, напрасно ждущего потерявшийся самолет.

Настала тягостная бессонная ночь. Кажется, никто из взрослых так и не ложился до самого рассвета. То и дело хлопали двери, слышались голоса. Наконец чей-то дикий возглас: «Летят!» — взбудоражил весь барак. Взрослые повыскакивали на улицу. Выбежал и Борис. Было сыро и холодно. Речной туман затянул долину, в небе сквозь него смутно проглядывали редкие звезды. Все прислушивались.

Признаков моторного гула не было. Наверное, чье-то неопытное ухо приняло звон речных струй за рокот самолетного двигателя. И все же несколько добровольцев побежали на аэродромную площадку разводить посадочные костры.

На следующий день ждали самолет, который должен был прилететь с базы — начать поиски пропавшего экипажа. Две группы снаряжались идти в тайгу. Но раньше, чем они вышли с рудника, раньше, чем прибыл самолет-разведчик, в контору заявились двое — пилот и геолог, вылетевшие накануне в аэровизуальный маршрут. Они хорошо представляли себе, какая паника и суматоха должны подняться из-за них, и брели по тайге всю ночь, без отдыха.

Самолет ПО-2 разбился, вернее, упал не так уж и далеко от рудника — в десяти километрах. Правда, это были таежные километры: десять, если считать напрямую. А кто же в тайге и горах ходит напрямую? Особенно лихо досталось пилоту. Летать над тайгой ему приходилось немало, а вот ходить по ней случалось лишь по дорогам и тропам или же в пригородном лесу. К тому же экипирован он был самым неподходящим образом: совершенно непригодны для тайги были