Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

космос их забрасывают — у собак спрашивают, хотят они? Или, того лучше, опыты над ними разные производятся для науки. Им-то, собакам, нужна эта наука? А служат, куда денутся. Участь у них такая.

— Правильно говоришь. А все равно не по себе делается, как подумаю.

Смысла людской речи Джим не разумел, слушал лишь голоса братьев. Их мирный, негорячий спор на время успокаивал его. В эти минуты никакой злобы к людям он не испытывал. Он не мог уразуметь лишь одного: кого и чем он прогневил, за что его лишили свободы. Он пробовал рыть землю, но безуспешно: со всех сторон стены прируба подпирали гигантские валуны. С ними Джим ничего не мог поделать. Окошко, манившее его небесной синевой, располагалось недосягаемо высоко. Временами на Джима накатывались приступы отчаяния и злобы, кобель метался по чулану, кидался на стены… Ночью в окно заглядывали звезды, иногда показывалась луна. Джим задирал морду и подолгу выл, тоскливо, с безнадежным отчаянием.

В начале зимы, когда, по расчету Василия, настал срок пристрелить пса ради целительного собачьего сала, накопленного им за время сытой и бездеятельной жизни в полутемном чулане, кто-то из местных охотников добыл медведя и поделился с братьями медвежатиной и нутряным медвежьим салом.

— Теперь можно и погодить, — решил Василий. — Пускай до весны живет. Поди, не объест. Зато весной свежее сало будет.

По его мнению, больному Михаилу главное было перемочь зиму и весну. Особенно весну. А для этого нужно все время пить топленое свежее сало — либо медвежье, либо собачье.

Так Джим получил отсрочку.

Всю долгую зиму он провел в заточении. Пищи ему давали вдоволь, но, к счастью для него, он инстинктивно не ел лишнего, не ожирел и не отяжелел, и молодые упругие мускулы у него не одрябли: Джим метался из угла в угол по своей тюрьме.

Спасла его нерешительность Михаила: когда пришел срок, тот промедлил с выстрелом на какую-то долю секунды.

Братья так распределили роли: больной Михаил встал у двери, держа на изготовку заряженную двустволку; Василий, с колуном в руке, внезапно рывком распахивал дверь. Топор нужен был, чтобы прикончить собаку, если картечь не сразит ее наповал.

Но, во-первых, они не застали Джима врасплох. Тот слышал приготовления, хотя братья действовали осторожно, объяснялись между собой знаками и все обговорили заранее в избе. А во-вторых, Михаил промедлил, палец, который он держал на спуске, чуть дрогнул.

Яркий дневной свет резанул Джима по глазам. Почти ослепленный, ничего не видя, он бросился в распахнутый дверной проем. Запоздало громыхнул выстрел. Джим ощутил удар звуковой волны, да еще его опалило пороховой гарью. Мимо, лишь скользнув по левому бедру, пришелся смертоносный удар колуна.

Сослепу Джим налетел на козлы, перекувыркнулся, зашиб передние лапы. Запрыгнул было на высоченный заплот, но сорвался.

— Стреляй! Стреляй! — кричал позади него Василий.

Он выхватил из нетвердых рук больного ружье и вскинул его. Джим за это время успел оглянуться, прыжком взлетел на поленницу, с нее сиганул через забор. Вслед ему хлестко ударил выстрел. Рука Василия была много тверже — картечью обожгло заднюю лапу.

О чем думал Тунгир, вспоминая пору, когда его звали Джимом и когда он целую зиму провел в неволе? О странном поведении людей, к которым его постоянно влекло, но которым он никогда полностью не доверял, исключая очень немногих.

Собственно, все его удачи, все радости и горести связаны с людьми. Люди его вырастили, они же дважды хотели его убить, и именно люди спасли его в ту давнюю весну от голодной смерти.

…Волоча простреленную лапу, Джим с поразительной скоростью углублялся в тайгу, подальше от жилья, подальше от дорог и троп. Вначале он слышал за собой погоню. Василий не хотел упускать добычу: целительный жир, накопленный за зиму под шкурой и во внутренностях пса, был необходим, чтобы спасти больного брата. А Джиму, само собой, не хотелось расставаться с жизнью ради чьего-то спасения. Он мчался без передышки. Кровь вскоре перестала течь из раны, и человек, потеряв след, вернулся ни с чем.

А потом, спустя несколько дней, совсем уже издыхающий от голода Джим выполз к окраине поселка и присоединился к компании бездомных дворняг, промышляющих подачками. Ему бы и тут не выжить, если бы над ним на сжалился один из рабочих. Куски, брошенные собакам, редко доставались Джиму: у него не было сил, более шустрые дворняги выхватывали еду из пасти. Люди, наблюдавшие эти сцены, лишь смеялись над Джимом: им казалось забавным, что этакий здоровенный псина не может постоять за себя.

— Естественный отбор в действии, — разглагольствовал один из коллекторов. — Неполноценные, всякие недоноски и трусы обречены на гибель. Природа действует безжалостно, но разумно.

— Да он просто истощен, обессилел от голода, — вступился за Джима молодой канавщик. — Ты посмотри в его глаза — какой же он трус?

Канавщик пошел в дом и вынес оттуда краюху хлеба, размоченную в бульоне. Вот если бы этому парню тогда захотелось надеть на Джима ошейник, тому пришлось бы смириться. Но горняк не собирался неволить собаку. Он дал Джиму краюху и подождал, пока тот управится с нею.

— Пойдешь с нами в горы, — за Джима решил канавщик. — Собака в отряде нужна. Окрестим Тунгиром — чем не имя?

Так он впервые услышал свою новую кличку.

Вскоре Тунгир оправился и окреп. Однажды утром, придя на свое обычное место — под окно временной столовой геологов, Тунгир явственно различил не позабытый за зиму запах оленьего пота и увидел самих оленей, уже завьюченных, готовых выступить. На комолых оленьих лбах недавно появились свежие ростки новых рогов. Упряжь и потники хранили запахи дальних гор: кашкарника, оленьего мха и кедрового стланика. Волнующие и сладостные запахи.

Канавщику не потребовалось звать Тунгира — он добровольно присоединился к каравану, едва лишь связка тронулась в путь.

С тех пор геологическая служба в летний сезон стала его уделом.

16

Командировка подходила к концу. Еланину