Книжный клуб ЦРУ - Чарли Инглиш

В крепости возникла трещина, и можно предположить, что начался распад всей этой чудовищной империи. Безусловно, это может повлечь за собой множество ужасных и трагических событий: царство зла не может пасть без шума.

Ирина Альберти. Русская Мысль

Множественность – условие человеческого действия, потому что все мы одинаковы, то есть человечны, таким образом, никто и никогда не бывает таким же, как кто-либо другой, живший, живущий или тот, кто будет жить.

Ханна Арендт. Состояние человека

В серый февральский день 1989 года Хелена Лучиво стояла у окна во Дворце наместника в Варшаве и смотрела на толпу демонстрантов. Они пришли, чтобы выразить протест против продолжающихся переговоров за Круглым столом, которые начались 6 февраля и в которых Лучиво участвовала в качестве переговорщика.

Основная группа из 57 человек, в которую входили партийные функционеры, лидеры «Солидарности» и несколько представителей католической церкви, заседала в Колонном зале вокруг специально изготовленного круглого деревянного стола диаметром двенадцать метров. Сотни других делегатов собирались в отдельных подгруппах по всему дворцу для обсуждения специальных вопросов. Они приходили сюда изо дня в день, чтобы определить будущее польского государства.

Лучиво работала в подгруппе по вопросам массовых коммуникаций, но в тот момент ее внимание полностью захватило зрелище протестующих за окном. Целый ряд оппозиционных групп хотел сорвать переговоры. Одни считали их заговором спецслужб, другие называли предательством. Лидер «Боевой солидарности» Корнель Моравецкий, который тайно вернулся в страну под чужим именем, заявлял, что переговоры не имеют смысла, пока в Польше продолжаются репрессии и в тюрьмах сидят политические заключенные. Другие утверждали, что после множества убийств, совершенных режимом, коммунистов следует судить, а не вести с ними переговоры.

Лучиво уже привыкла к нападкам радикалов из оппозиции, но эти протесты казались ей «крайне странными». Чего они хотели, эти люди? Драк на улицах? Моравецкого она вообще считала «идиотом».

Пройдет время, и историки будут сравнивать переговоры за Круглым столом с переходом Цезаря через Рубикон. Это был поворотный момент, после которого дороги назад уже не было и который должен был привести к краху политической системы. Но тогда ничто в ходе переговоров не казалось неизбежным, за исключением того, что Польша могла взорваться в любой момент. Незадолго до начала переговоров аналитик ЦРУ писал, что в стране сложились все предпосылки для «серьезной конфронтации между режимом Ярузельского и “Солидарностью”», поскольку радикалы жаждали мести, а органы безопасности пытались понять, как защитить себя от репрессий.

Валенса передал этот страх с помощью незамысловатой народной притчи, которую он рассказал на встрече с поляками в Париже. «Посмотрите на мою собаку, – сказал он. – Она целый день сидит в своей конуре. Когда я вечером спускаю ее с цепи, она на радостях бежит так быстро, что не успевает свернуть за угол и врезается в стену. То же самое происходит и с людьми, которых долго держали в клетке, а потом внезапно освободили».

Он считал переговоры единственным способом избежать хаоса и гражданской войны, но для этого нужно было пойти на компромисс – бывшим заключенным пришлось бы сесть за стол переговоров со своими тюремщиками и палачами, в то время как их же соратники будут осыпать их упреками и называть предателями.

Группу переговорщиков от правительства возглавлял генерал Кищак – один из главных архитекторов военного положения. Команду «Солидарности» представлял Лех Валенса, но основные вопросы обсуждались в узком кругу его советников, включая Куроня, Михника и Буяка, чьи политические взгляды сформировались под влиянием нелегальной литературы, а свой авторитет они заработали благодаря работе в подпольной прессе. Они досконально разбирались в политических проблемах Польши, поскольку долгие годы их изучали, освещали и обдумывали.

В подгруппе по вопросам массовых коммуникаций ключевые позиции заняли представители NOWa и «Мазовецкого еженедельника» – Михник и Богута работали в тесном сотрудничестве с Лучиво. По другую сторону стола сидел Ежи Урбан – официальный рупор режима.

Михник решительно выступал против цензуры. Он требовал объяснить, почему находятся под запретом книги таких авторов, как Оруэлл и Милош, и называл действия государства против независимых издателей «безнравственными и противоестественными». Лучиво настаивала на том, что для реального контроля общества над властью людям необходим доступ к независимым СМИ: было очевидно, что «Солидарность» должна получить возможность выпускать собственные легальные издания, как это было в 1981 году. Богута выступал за прекращение государственной монополии на издательскую деятельность и призывал к легализации подпольной прессы: бумага должна быть доступна всем желающим, а на рынке полиграфического оборудования должна существовать свободная конкуренция. Урбан отвечал в своей обычной язвительной манере, что NOWa и другие независимые издательства могут получить легальный статус при условии соблюдения требований цензуры и уплаты налогов.

Переговоры, которые продолжались весь февраль и март, велись в гнетущей атмосфере глубокого взаимного недоверия. В начале апреля государственные профсоюзы, действовавшие при поддержке сторонников жесткой линии партии, пригрозили сорвать весь процесс. Они заявили, что их члены не должны нести основное бремя новых рыночных реформ. В какой-то момент все повисло на волоске, и Валенса вновь предупредил, что неспособность достичь соглашения приведет к хаосу и гражданской войне. Однако провал переговоров не отвечал интересам ни одной из сторон, и профсоюзы в итоге уступили.

Пятого апреля обе стороны подписали историческое соглашение Круглого стола (польск. Okrągły Stół). Правительство согласилось на повторную легализацию «Солидарности» в обмен на ее участие в частично свободных выборах. Каждая из сторон могла расценивать достигнутые результаты как успех. Для режима это означало включение умеренной оппозиции в состав правительства, что позволило бы нейтрализовать некоторых его критиков и успокоить возмущенную общественность. Для «Солидарности» же это был момент головокружительного триумфа. Главной целью организации была легализация, но теперь перед ней открывался путь к демократии.

Впервые после войны в Польше должны были пройти демократические выборы, а старая система однопартийного правления должна была уступить место новой двухпалатной законодательной структуре, состоящей из существующей нижней палаты парламента и нового сената. Тридцать пять процентов мест в нижней палате предстояло оспаривать в условиях свободной конкуренции, так же как и все сто мест в сенате. Президент, избираемый парламентом, становился главой исполнительной власти страны вместо Генерального секретаря Польской коммунистической партии.

Достигнутые договоренности касались не только демократии, но и свободы слова. «Солидарности» было разрешено еженедельно проводить телевизионные передачи продолжительностью не менее тридцати минут и часовую радиопрограмму. Репрессии против независимой прессы прекращались, а с января 1990 года все издатели получали возможность приобретать бумагу на открытом рынке. Цензура пока сохранялась, но в менее жесткой форме. Особенно важным достижением стало то, что «Солидарность» получила разрешение издавать новую независимую общенациональную ежедневную газету.

Несмотря на