Берлинская охота - Валерий Георгиевич Шарапов

И снова никакой реакции. Постояв в замешательстве, девушка взяла кружку и поднесла ее к лицу Василькова. Неожиданно тот потянул носом, ожил, завозился. И наконец открыл глаза.

– Черт… неужели?.. Это что… кофе?!

Анна стояла рядом и смеялась.

– Доброе утро, Александр Иванович.

– Доброе утро, Анна. Я не ошибся – это запах настоящего кофе?

– Да. Неделю назад соседка, Октябрина Георгиевна, угостила меня чайной ложкой настоящего молотого кофе, – сказала она. – Сегодня я решила его заварить.

Александр сел, потер ладонями лицо и посмотрел на часы:

– Спасибо, что разбудили. Кажется, я мог проспать до полудня.

Девушка улыбалась. Просто стояла рядом и улыбалась.

Сделав глоток из кружки, он закрыл от удовольствия глаза. Кофе пах далекой Бразилией и лучшими временами…

* * *

Заправив полный бак топливом, они ехали по утренним улицам Берлина в сторону военной комендатуры.

– Вы обещали рассказать о себе, – напомнил Александр.

– Разве вы не все прочитали по моей внешности?

Он усмехнулся.

– Если бы люди умели все читать по внешности, то не научились бы разговаривать.

– Ваши наблюдения во многом оказались точны. Мой дедушка переехал в Российскую империю из Кореи, – начала рассказ девушка. – Моя мама была очень жизнерадостной и симпатичной кореянкой, но она не смогла пережить голод 1923 года. Папа был огромным русским красавцем; он работал на Самарской штамповочной фабрике и погиб в результате несчастного случая, когда мне исполнилось семь лет. Меня забрала к себе бабушка, жившая на окраине Самары в тридцати шагах от Волги. Бабушка не верила в бога и всегда была против буржуев; у нее даже в красном углу вместо икон висел портрет Ленина. Она часто болела и мной почти не занималась. Однажды на берегу меня окликнул пожилой рыбак – спросил, почему я одна и не нужна ли мне помощь…

Предаваясь воспоминаниям, Анна смотрела на дорогу и улыбалась.

– Мы разговорились, он угостил меня печеньем и проводил до дома. Потом я снова встретила его на берегу. Мы познакомились. Каждый день я шла к реке и знала, что меня ждут. Мне было очень интересно, потому что со мной разговаривали как со взрослой. Так постепенно у меня появился первый друг. Правда, он был старше лет на пятьдесят…

Александр не перебивал. Он умел внимательно слушать, располагая к себе собеседника.

– Мы разговаривали обо всем, он знал три иностранных языка и работал переводчиком, – тихо говорила девушка. – Я была ребенком и порой задавала глупые вопросы, но надо мной не смеялись. Я стала ходить к нему в гости, познакомилась с его женой – бывшим педагогом. В их доме было очень много книг, мне давали их читать, и потом мы вместе обсуждали сюжеты. Я очень привязалась к ним. Перечитав все их книги, я стала ходить в библиотеку. Когда мне исполнилось семнадцать, жены моего друга не стало. Я пыталась его поддержать. Я помогала другу и, надеюсь, мне это удалось. Он был человеком, которого трудно сломить, но иногда я замечала в его глазах слезы…

Анна вдруг закусила губу и на минуту замолчала. Потом судорожно набрала в грудь воздуха, будто собираясь разрыдаться, и продолжила рассказ:

– Поступив в университет, я поселилась в общежитии, но каждые выходные навещала бабушку, а потом шла к другу. Я доверяю ему, и он знает все мои секреты. Сейчас он совсем старенький, почти не выходит из дома. Он пишет мне трогательные письма и ждет каждой нашей встречи. Больше всего я боюсь однажды узнать, что его больше нет.

Оторвав взгляд от дороги, Александр посмотрел на Анну. В ее глазах стояли слезы.

И вдруг ее глаза расширились от ужаса.

– Осторожно! – закричала она.

Глава двадцатая

Советская зона оккупации Германии, Берлин; апрель 1945 года

Этот удар не был похож на тот, когда рядом рванули артиллерийские снаряды. Тогда пронзительную боль почувствовала каждая клеточка, каждый миллиметр организма. Сейчас что-то тюкнуло по темечку. Тюкнуло так сильно, что молния прошибла от головы через позвоночник и ноги до самых пяток.

Молнию сопроводила яркая вспышка, после которой снова облепила темнота. Та спасительная темнота, при которой не донимала боль, не давили на тело кирпичные и бетонные обломки, не мучило удушение от стесненного дыхания…

Потом все происходило так же, как и при первом пробуждении. Смена приятной темноты на кошмарную. Липкая пыль, забившая абсолютно все. Огонь в легких, разрывающий грудь кашель, нехватка воздуха…

На этот раз он лежал под слоем пыли и мусора лицом вверх. И когда сознание вернулось, конечности инстинктивно начали отбрасывать в стороны все инородное, тяжелое, мешавшее выбраться наружу. Это походило на отчаянную попытку выплыть с большой глубины.

Охватившая паника выдавила из легких последний воздух. Клокотавшее горло превратило этот выдох в смесь предсмертного хрипа с рыком раненого зверя. И в тот момент, когда пришло понимание близкого конца короткой и безрадостной жизни, лицо вдруг обдало холодной свежестью. Волна чистого воздуха без подвальной вони и примеси пыли мягко растеклась по его телу.

Прочистив нос, рот и глаза, он приоткрыл веки и замер – между склонившимися обломками кирпичной кладки мерцал кусок ночного звездного неба.

* * *

Жутко ломило голову, рваная рана на темечке кровоточила, саднили побитые обломками лицо, шея и плечи. Казалось, будто все тело покрылось запекшейся кровью под слоем грязи и пыли. Но он не сдавался, потратив остаток ночи на то, чтобы окончательно выбраться из завала и покинуть территорию проклятого маслобойного завода.

Северная окраина Берлина выглядела ужасно. Даже под покровом безлунной ночи и без искусственного освещения город напоминал мрачные гравюры Густава Доре[32]. Мостовые и асфальт были разворочены взрывами и гусеницами тяжелой техники; повсюду лежали источающие смрад трупы. Редкие всполохи далеких разрывов на мгновения озаряли небо, и тогда слева и справа вырастали уродливые останки уничтоженных зданий.

Отдалившись от завода, он наткнулся на заполненную водой воронку, упал на ее склон и пил, пока заполненный желудок не изрыгнул выпитое обратно.

До рассвета он нашел укромное место в подвале сгоревшего одноэтажного дома. Подвал дышал сыростью и гарью. Но все это – и влага, и запахи, и темнота – казались сущей мелочью в сравнении с тем, чего он сумел избежать. Зарывшись в уцелевшее от огня тряпье, он впервые за несколько последних суток крепко заснул и очнулся только под вечер следующего дня.

В остатках света угасавшего вечера он осмотрел подвал в поисках еды. Повезло – на нижней полке почерневшего стеллажа высилась стопка из четырех жестяных банок консервированной рыбы в оливковом масле. Он мог бы без