Два тревожных дня майора Ковалева - Василий Васильевич Моисеев

Нынешняя действительность ввела моду на входные двери из пуленепробиваемого металла, на супернадежные и суперсекретные замки и засовы. Каждый дом, каждая квартира стала напоминать неприступную крепость. Мой дом – моя крепость. Как в Англии. Прямо не верится, что совсем недавно спокойно жили за тонкими дверями из ДСП, не думая ни о каких сверхпрочных засовах и задвижках. Самой надежной защитой от непрошеного вторжения был обычный шпингалет. На пару с законом. Без защиты закона никакая дверь не спасет. Даже сейфовая.

– Кто там? – строго спросил Степан. – Кто нужен?

И зачем-то запустил руку в резиновый сапог, лежащий на полочке в кочегарке.

– Милиция, – послышалось из-за двери, – а нужен нам Чернушкин Степан Степанович. Есть тут такой?

Чернушкин поспешно вытянул руку из сапога, спрятал его за такой же старой обувью, и закрыл дверь кочегарки. И сразу вспомнил, где видел лицо одного из визитеров. Его недавно по телевизору показывали, когда орден какой-то вручали. Из Рязани, стало быть, пожаловали.

– А почему без участкового? – недоуменно спросил Степан, открывая дверь. – И мне спокойней, и вам мороки меньше. Не плутали бы по городу.

Орденоносец улыбнулся:

– Не волнуйтесь, координаты у нас точные. И ориентиры тоже. От надежных людей узнали.

И посмотрел на председателя как-то странно. Не просто с любопытством, а вроде как с осуждением, с интересом, с желанием понять то, что до сих пор пока не понял. За этим, похоже, и приехал.

Чернушкин вздохнул. Догадался, с какой целью пожаловали рязанские оперативники. Он ждал их. С того самого дня, когда засунул в резиновый сапог пистолет Макарова.

– Где мы сможем поговорить? – Ковалев спрятал в карман предъявленное удостоверение. – Без посторонних чтоб.

Хозяин пожал плечами:

– Места полно. Вдвоем с бабкой в четырех комнатах кукуем. Давайте в зале. Может, организовать чего? Чайку, кофейку, бутербродики? С дороги не помешает животы погреть.

Вадим вопросительно глянул на помощников. Те отрицательно покачали головами. Сама идея выглядела заманчивой, но предложенные для сугрева напитки доверия не вызвали. Причину отказа озвучил Шмелев.

– Мы у вас не задержимся, – Дмитрий говорил важно и уверенно, не допуская мысли в ином развитии событий, – для вас же лучше будет. Сами должны понимать.

Чернушкин усмехнулся. Глянул снисходительно на молодого оперативника и невесело обронил:

– Я-то понимаю, мил-человек, а вот понимаете ли вы? Не уверен. Я свое прожил, мне одному почти столько лет, сколько вам троим, так что пугать-стращать меня не надо. Где вы раньше были, если такие прыткие?

Дмитрий вопросительно уставился на Ковалева, не сморозил ли, мол, чего лишнего. Что-то дед разнервничался. Не напортить бы чего. В присутствии старших рекомендуется все-таки поменьше говорить, а больше слушать. Однако майор промолчал. Пришлось отвечать.

– Когда раньше? Я институт только закончил.

– Раньше, мил-человек, когда ко мне приезжали такие же сопливые юнцы, как ты, и вот здесь, в этом самом зале, за грудки брали. Где вы были, когда бандиты перед моим носом наганом вертели? Когда бабку на моих глазах порешить грозились? Где, я спрашиваю?

Поскольку Дмитрий совсем недавно корпел над институтскими шпаргалками, то вопрос рассерженного председателя адресовался, надо полагать, самому старшему из визитеров, Ковалеву. Где он был, если председатель Чернушкин оказался совершенно незащищенным от бандитского беспредела. А действительно, где он был три года назад? На работе. В УВД. В этой же должности. В звании капитана, правда. Почему же тогда все совершаемые в Рязани и области преступления проходили мимо их отдела? Стороной проходили. И не только мимо УГРО, а вообще мимо УВД. А если и попадали, то с неизменной директивой «сверху»: дело спустить на тормозах. Или закрыть за отсутствием состава преступления. Неслучайно бывший начальник УВД на вопрос о наличии в области организованных преступных группировок иронично заметил: «всякая организованная группировка предусматривает регистрацию во властных структурах. Поскольку лично я подобных регистраций не выдавал, то с полной ответственностью могу сказать, что в Рязани организованных преступных группировок нет». Бывший начальник УВД ничего не знал и не слышал о беспределе братков Хана. Не хотел знать. Неслучайно в те годы ни одно громкое дело не дошло до суда.

– Я знаю, зачем вы приехали, – продолжал возмущаться председатель, – и крутиться-вертеться перед вами не буду. Оружие отдам. И оформляйте как хотите. С обыском, без обыска. Мне все равно. Перед народом моя совесть чиста, а закона вашего я не боюсь.

Ковалев не сдержался, уточнил:

– Нашего закона, Степан Степанович. В одной стране живем, и закон у нас для всех один.

Наверное, не совсем твердо возразил. Председатель лишь скептически ухмыльнулся:

– Хороший закон, ничего не скажешь… На своей шкуре испытал. Бандиты на глазах всего честного народа норовят забрать у меня чуть ли не половину урожая, а закону до этого нет никакого дела. А ведь куда только не обращался, кому только не писал доклады-жалобы, а в результате? Знаешь, мил-человек, что мне наш начальник милиции, слава богу, бывший, сказал? Уйми дед гордыню, говорит. Вся страна, говорит, платит рэкетирам, а ты чем лучше? И ты тоже плати. И район не баламуть. В какой стране мы живем, майор?.. Я в своем родном колхозе не хозяин. А ведь меня не бабка моя в правление посадила, а народ. Народу я служить должен, а не паразитам! А они всю колхозную прибыль меж собой планируют. Кому я должен продавать зерно, мясо, сколько, по какой цене… Сколько денег и кому должен отдать. О каком законе ты толкуешь, сынок? Не закон это, а беззаконие. Разве я взялся бы за оружие, если б закон меня защищал? У меня и ружья-то никогда не было. Бабку, если хошь, спроси.

Ковалев вздохнул.

– Вину свою, Степан Степанович, мы не отрицаем. Не хуже вас знаем, из-за кого вы оказались беззащитными перед криминалом.

– Да если б я один! – вскинулся председатель. – Все хозяйственники в таком положении оказались. Вот в чем беда. Сейчас, правда, ворье стало намного осмотрительней, по большей части с уговорами норовит подъехать. По-хорошему, как они считают. А пару лет назад разговор был один – или деньги, или пуля. Я бабку свою от греха подальше в Москву к дочери отправлял. Домой боялся идти. У кого только не ночевал. Но бандитам ни одного рубля не дал. И не дам! Руку себе отрублю, а не дам.

Вадим улыбнулся. Чернушкин полностью подтверждал характеристику, выданную ему Кузьмой. Такой действительно не даст. И не от жадности. Из жизненного принципа. Бандиту Кузьме этого не понять.

– Степан Степанович, – Ковалеву показалось своевременным перейти к заключительной, самой главной и важной части нелегкого разговора, – где оружие?

Чернушкин пожал плечами: