Кровный омут - Наталия Лирон

опустела – остался только сероватый в пятнах матрас, выставленный на обозрение, неприличный и голый, на нем лежали две новенькие, еще в полиэтилене, подушки и клетчатый плед в упаковке.

– Пришла тебя навестить, – вздохнула я, подставив табурет и сев рядом, – пирожных принесла.

– Давай сюда, – буркнула она, не отрываясь от экрана.

– Нет уж, – я рассердилась, – сначала поговорим, а уж потом будут пирожные.

В «ящике» продолжали что-то вещать, но ее внимание было теперь направлено на меня:

– О чем говорить-то с тобой?

– Ну для начала расскажи, где твоя соседка? Что случилось? – Я старалась быть дружелюбной и расположить ее к себе.

– Померла два дня назад. Ко мне хотели эту дуру подселить, из шестой, но я не далась. Нечего тут!

– Дуру? – Я пыталась вспомнить, кто там в шестой палате.

– Стерва такая. Алкоголичка. Молодая, лет пятьдесят, сын ее сдал. – Мама говорила отрывисто. – Ты им там скажи, Тонька, чтоб не смели, слышь, скажи!

– Эх, – я вздохнула, – скажу, скажу, не волнуйся. Не подселят ее к тебе.

– И никого не надо! Никого! Все одно дрянь какую-нибудь…

– Мам… – Мне хотелось ее успокоить и направить разговор в нужное русло. – Ну что ты такое говоришь, что? Ну какую дрянь-то? Нормальные люди…

– Ты не знаешь… ничего ты не знаешь! – она начинала сердиться. – И Жека где? Чего без него-то пришла? Раньше с ним ходила. Где сын? Куда дела?

– Так это не я его де́ла, а ты. Помнишь Предел? Вы же его как раз туда готовили, да, мам?

Она на меня мельком посмотрела, отвела глаза и заговорила о другом:

– Отец когда за ум возьмется? Все твержу ему, твержу… Жрачка тут ерундовая. Все протертое, как для старичья. Что мне тут делать, Тонь? Забери меня домой, а? – Ее голос стал просительным. – Что ты меня тут держишь? Сонька-то все на сборах своих…

– Заберу, – с легкостью согласилась я. Сегодня и заберу. Давай рассказывай. – Мне хотелось ее потрясти, но я сдерживалась.

– Так если ты про Предел знаешь, что говорить-то? Это все Гинзбурги, все они! Это ради спасения! Всего нашего семейства! И родителей – мамы моей, отца, вас… всех до седьмого колена! Это ж сколько людей-то! И он… Женечка мой, святой мальчик! Он бы познал святость! Чистейшую! Непоколебимую! Ты ведь уже знаешь, знаешь! – Она посмотрела на кулек с пирожными.

– Конечно, знаю. И что еще обещали? Чем облагодетельствовать? Квартирой? – поддакнула я, хотя внутри все похолодело.

– Трехкомнатной. – Она посмотрела мне прямо в глаза, и я поежилась от ее странного взгляда. – Я ж тебе говорила, Тонь! Но это ерунда, не главное. Единственный, кто может нас вытащить, – это он. Спасти всех, умереть за всех! Я все говорю ему, говорю… с самого начала говорила, когда Гинзбург ко мне приходил, ну, тот, с бородкой, ты видел. С женой.

– Видел? – переспросила я.

– Не трепи мне нервы, что ты, как маленький, пойдешь с отцом! Что он там от тебя хочет? Братство, братство… Знаю я. Ну и что? Это мудрость вековая… ве-ко-ва-я муд-рость, – сказала она отчетливо. – И ты станешь одним из избранных! – Мама подняла вверх палец. – Избранным, великим! За-пом-ни, Женька, запомни! Без этого никуда! Там такие люди, такие!

Она разговаривала с покойным братом.

– Мама, – я испугалась ее ликованию. Как бы не пришлось помощь звать, я хотела разузнать от нее побольше, – тише… Ну тише, тише, все хорошо, я тебе пирожные вкусные принесла, сейчас чаю попьем.

– Иосиф, белесый такой, и Танька его. – Она заговорила спокойнее, чуть озираясь по сторонам. – Макс, не будь дебилом, это единственный шанс! Не выдумывай! И пойдешь! И все, что надо, сделаешь! Сколько их там?

– Мам, это я, Тоня. – Я уже думала, не позвать ли медсестру. – Расскажи мне все. – Женька… его… – Я не знала, как спросить: – Он ведь подходил им, да? Они сказали, к чему и почему он подходит?

Мне хотелось кричать, хлестать ее по щекам, трясти что есть силы, но я знала: если буду так делать, то она начнет орать, меня выгонят и больше не пустят. И тогда я уже ничего не узнаю.

– Ну и что? Ну и что? Подходил. Он подходил. Они сказали – что ему суждено быть избранным! Спасти род, всех нас! Всех! И с квартирой тоже обещали помочь.

– Господи… – Страшная правда залепила глаза жженой глиной. – Нет, нет, это не так. Не так…

– А чё ты причитаешь? Что причитаешь? – сердилась мерзкая старуха напротив, в которой я отказывалась видеть свою мать. – Не я одна знала это, да и ты, и он… да все знали. Все знали! Чё ты причитаешь-то тут?! Женек рожден был для святости, для нее одной и рожден. Это лучшее для него, самое лучшее, что я могла ему дать, – святость!

А я смотрела на нее во все глаза и не могла поверить в то, что эта женщина, сумасшедшая сектантка, готовая пожертвовать своим сыном ради призрачной святости, – моя мать! То, что говорил мне Иван двумя часами ранее, казалось мне чем-то из области фантастики. А сейчас оказывается, что все было правдой? Но мне были нужны подробности:

– Гинзбурги, кто это, мам?

– Он мог отказаться, – протараторила она. – Я же тебе говорила, да? Отец твой – он мог отказаться. Все жены. Все. Там были все! Мы были первый круг, а не они – мы! И Танька его эта блондинистая, с вечной кичкой – вот кто держал всех в кулаке – вот! А не Иосиф этот, дундук, одно слово – физик.

Вдруг стало холодно. В памяти всплывали обрывки воспоминаний, клочки… Разговоры отца с Женьком про великую пустоту и счастье быть пустым, несущим свет и спасение. Тогда мне это казалось такой несущественной ерундой.

– Гинзбурги были главными хранителями Предела. Они все устраивали. Не знаю, как, никто не знал. Это был шанс! Для всех! Для всех, Тоня, – в ее глазах появился сумасшедший блеск, – настоящее спасение и благость! Ты даже не представляешь, каково это! И никакой надежды на отца – гонору у него было куда больше, чем мозгов. Тюфяк чертов! – Она выдохнула и заговорила спокойнее: – После тебя-то я думала, что и не нужна никому – ты ж у меня первая – сюрпризом. От одного парня, прибалта неместного. Вот и я залетела. Но знала, что ты красоткой получишься. Мать меня поддержала – рожай, мол. Я и родила, да потом пригорюнилась – хотелось не только ребятенка, но и мужика, а тут Макс и объявился; поначалу думала, что физик – рыцарь благородный… Я свою рыжую косу распустила, и все –