Кровный омут - Наталия Лирон

Как я этого всего не видела? Не замечала? КАК?

Стоя возле двери, я смотрела на эту женщину, перепачканную кремом от пирожных, на ее мутновато-безумные глаза, дряблую кожу, и невозможный ужас пробирал меня до костей.

Это она. Вот кто центр этой трагичной сумасшедшей головоломки. Из-за нее. Все из-за нее. Мой брат, смешной, тонкий и юный, только-только начинавший жить в свои неполные восемнадцать, стал игрушкой в ее руках, хоть и поневоле. Она просто была сумасшедшей сектанткой. А отец разделял ее безумие. Она хотела подарить ему спасение и любовь. Ценой его же жизни… Как это могло быть? Со мной, с нами?

А Тоня? Она была психопаткой всю жизнь? Или стала такой благодаря им? А я? Может, я тоже сумасшедшая, просто этого не осознаю?

Мама смотрела на меня, теребя край кофты:

– Так чё, когда Женька́-то приведешь?

Подбородок ее слегка трясся.

Ненависть снова всколыхнулась во мне черной удушливой волной и, казалось, вот-вот выплеснется из глаз и затопит к чертям собачьим всю эту богадельню.

Усилием воли я не давала себе вцепиться ей в волосы и треснуть башкой об стену.

– Так чё? – Лицо изменилось, она чуть ухмыльнулась.

– Ничё, – холодно ответила я, глядя на нее немигающим взглядом. – Никогда. Я не Тоня. Я – Соня. А Тоня умерла – сгорела заживо. И Жека, твой сын, утонул. И муж твой давно в могиле – спился. Живи с этим. Хоть сколько-то, пока будешь помнить, – живи с этим. А своего сына, Кирилла, я к тебе не приведу. И не рассчитывай. И сама больше не приду. Никогда.

– К-к-к-ак… – Она трясла головой. – Ты чё? Чё говоришь-то такое?

Я оглядела ее с ног до головы, стараясь не запоминать ее облик, но знала, что буду помнить его до могилы.

– Гори ты в аду, уродка! – как же легко мне было это сказать. – Гори в аду, сумасшедшая тварь!

Я вышла в коридор и плотно закрыла за собой дверь, едва слыша по ту сторону глухие рыдания. Мне было все равно, хотелось убраться отсюда побыстрее, прийти домой и отмыться до скрипа кипятком.

Картинки моего детства навязчиво мельтешили внутри головы, когда я ехала домой. Какие-то, как мне казалось, счастливые моменты, когда мы все вместе сидели на праздничным новогодним столом, мама была одета в бледно-салатовое платье с атласными полосками, которое так ей шло! Мне тогда было восемь лет, я смотрела, как мамины рыжие яркие кудри рассыпались по ее плечам, а Тонькины, такие же яркие, были затянуты в две толстенных косы. Я смотрела на них раскрыв рот и думала, что они самые красивые на свете, толкала маленького брата локотком и говорила: «Смотри, смотри!» Мне так отчаянно хотелось быть, как они – красивой и рыжей. Мы смотрели на маму с обожанием – я и отец. Тоня смотрела с обожанием на Жеку, а он на нее. И только сейчас я понимаю, как ей нравилось. Как же ей, гадине, нравилось, что мы так смотрим на нее и ловим каждый ее взгляд, каждое движение, только чтобы она была довольна, только чтобы была милой и веселой. И как она водила плечами и потряхивала рыжими локонами.

Я помню, что смотрела на Тонины волосы и страшно завидовала ей, отчаянно хотела быть, как она – казалось, что из-за своей похожести Тоня с Жекой были друг к другу ближе, а я была, как папа – с тонкими, прямыми, как палки, русыми волосами. Порой я думала: раз уж не родилась такой красавицей, как мама и Тоня, то почему не родилась, как брат, – мальчиком, ему красивым быть не обязательно.

Но почему… почему брат так любил Тоню, если мы с ним были так похожи внешне? Часто я задавала себе этот вопрос и, конечно, не находила на него ответа. Я думала об этом и за тем праздничным новогодним столом, за которым сидели дети и взрослые, смеялись и разливали шампанское. Мне было восемь, Тоньке почти десять, а Жеке шесть с половиной. И на меня не смотрел никто. Совсем. Ни с обожанием, ни без. Я была просто одной из детей. Помню, тогда мне стало ужасно обидно, и я сказала маме, что у меня болит живот, – видимо, инстинктивно желая посмотреть, что же все будут делать.

А ничего – меня напоили углем и отправили спать в тогда еще общую детскую, не разделенную шкафом на две части. Я лежала и тихо плакала, стараясь не уснуть и не пропустить бой курантов. Но я уснула и пропустила. Никто тогда этого не заметил и не пришел проведать. Утром мне выдали подарки «от Деда Мороза». Я улыбалась и говорила спасибо, но меня совершенно не радовал дурацкий розовый плюшевый пес – нелепый и ненужный.

Отвернувшись к окну в полупустой электричке, я прислонилась лбом к стеклу и ощутила каждой клеточкой своего тела невероятную усталость. Она медленно лилась горячим чугуном внутрь, делая ум и тело неповоротливыми, чужими. Воспоминания, словно кубики, громоздились друг на друге, собирались в шаткие башенки, которые рушились и возводились вновь. Сколько… всего. Сейчас, после слов мамы, все становилось более прозрачным и понятным – трусость отца и покорность брата, Тонины попытки сопротивляться и моя собственная отстраненность.

Ужас был таким сильным, что мне сложно было свыкнуться с ним. Я закрыла глаза – хотелось все отменить, вычеркнуть, стереть ластиком, но это было невозможно. Даже после признания это казалось чем-то совершенно диким и невероятным – пожертвовать своим родным сыном… Так легко отдать его ради чего? Спасения? Неужели это может быть правдой?

Господи, я больше не могу, слышишь? Я просто больше не могу. Пожалуйста… помоги мне. Я знаю, ты не отворачиваешься от нас, только мы можем от тебя отвернуться, но прошу тебя, Господь, Пастырь мой, Милосердный Отче… Сейчас… Прошу тебя. Ты мне так нужен сейчас!

Чем непреодолимее и глубже одиночество, тем явственнее чувствуешь присутствие Бога в душе.

Глава 24

С вокзала ноги сами понесли меня на Васильевский остров, на то место, где мне когда-то помогли, уберегли от неминуемой гибели. И сейчас мне очень нужно было снова причаститься светом, слишком много внутри было темной копоти и пустоты.

В храме было намолено и малолюдно. Сердце гулко ухнуло в реберной клети. Я так хочу увидеть его, но так боюсь посмотреть ему в глаза…

Аналой[10] и свечник перед ним. Бабульки с укутанными в