Кровный омут - Наталия Лирон

– Ясно, – улыбаюсь, – обедайте, привет ей большой от меня передавай. Я просто хотела сказать, что очень тебя люблю. Ты самый крутой сын, какого только можно придумать!

– Мам, – тревожится он, – что-то случилось? – и в сторону: – Щас-щас, Сонька, щас, погоди.

– Все хорошо, коть. Вы зайдете сегодня? – понимаю, что, скорее всего, он сидит за столом. – И тезке моей привет тоже передавай, – слышу на заднем фоне тоненький голосок.

– Хорошо, – голос теплеет и немного отдаляется, – тебе от моей мамы-Сони большой привет, кнопка. И… Даш, мы же заедем, да?

Со стороны слышится:

– Угу-угу.

– Только ближе к вечеру, ладно? – Он пытается говорить со всеми сразу.

– Да, не волнуйся, если что – звоните.

– Ладно, – и снова тревожно: – Точно все хорошо?

– Точно, – внутри разливается тепло, – не переживай. До вечера. Пока.

– Пока.

Сажусь на подоконник, обхватываю колени руками – тополя, тополя, тополя… и светлое небо над ними. В последние пять лет я к ней так и не ходила. Только регулярно переводила деньги в клинику на содержание, и все, вроде ее и так не было в моей жизни, но только сейчас, когда старшая медсестра Егоровна или Валерьевна деревянным голосом сообщила о ее смерти, я почувствовала густое одиночество, встающее за спиной. И шепоток вечности: «Ты следующая». Да, я знаю. Знаю.

Никого не осталось. Все в могиле. Тоню я тогда похоронила рядом с Жекой, это единственное, что я могла для нее сделать.

– Мама… – Мне даже странно произносить это вслух. Я вспомнила, как ходила давно на могилу к отцу и застала там ее памятник – с именем и датой рождения. Тогда это показалось странным.

Ты знала, Тоня, ты все знала. Поэтому и хотела, чтобы они были похоронены рядом. Так и будет.

Широкий подоконник, на котором уютно сидеть осенними вечерами и смотреть на дождь. Я так часто и делаю с тех пор, как мы с Кирой разъехались после его зачисления на первый курс. Сейчас он уже закончил четвертый – будущий химик.

Улыбаюсь. Совершенно неожиданно мне захотелось позвонить еще одному человеку, но я не звоню, а пишу СМС:

«Привет, как у тебя дела? Ты занят?»

Он перезванивает сам:

– Привет! Что-то случилось?

– Да что вы в самом деле – что ты, что Кира в первую очередь спрашиваете, не случилось ли чего? – притворно хмурюсь.

– Это мы волнуемся за очень ценного для нас человека, – спокойно отвечает он. – Так все в порядке?

– Сереж… – сглатываю, – мама умерла. Мне только что медсестра из отделения звонила.

– Хм… – напрягается он. – Ну вот, не зря же спрашивал, случилось ли что-то или нет.

– Не зря.

Молчим.

– Ты… как? – после паузы.

– Да как-то… – что сказать? – Ты ведь знаешь, я и не видела ее в последнее время.

– Знаю, – коротко отвечает он. – Помощь какая-то нужна?

– Да ну что ты, – отмахиваюсь.

Снова молчим. Мне хорошо молчать с ним. Что по телефону, что при встрече. Единственный близкий мне человек, не считая Кирилла.

– Я так рада, что дети наши вместе. – Я все сижу на подоконнике.

– Наверное, у них может получиться то, что не получилось у нас, – размышляет он.

– Сереж… – неожиданно внутри вспыхивает мысль, ошеломительная в своей простоте, – если я… уеду, ты присмотришь за ними?

– Уедешь? – удивляется он. – Куда?

– Я… слушай, пока не знаю. – В голове рождается ослепительная вспышка, и то, что было подернуто туманной дымкой, вдруг выкристаллизовывается, становится явным и ясным.

Это она меня держала. Держала чугунным якорем, хоть я и не ходила к ней, как пообещала в последнюю нашу встречу. Я навсегда запомнила ее такой – с кремом от пирожных, размазанным по морщинистым щекам. Но все равно я чувствовала ее незримое присутствие – в ежемесячных больничных платежах, каких-то дополнительных расходах на лекарства и уход…

Поначалу мне звонили из клиники, сообщали о ее самочувствии и состоянии. Потом состоялся неприятный разговор с врачом: я сказала, что единственная новость, которую готова услышать о матери, – это ее смерть. Больше мне не звонили. До сего дня. Дня ее смерти.

Два с половиной года Кира живет отдельно и один год с Дашкой, Серегиной дочерью.

– Так куда ты собралась? – Я слышу напряженный голос на той стороне.

– Гм… еще не знаю, Сереж. – Внутри высвобождается из ржавых сетей что-то легкое, невесомое, – кажется, я хочу вернуться в монастырь.

– Куда?!

– Ничего не говори, ладно? – уговариваю я. – Просто пока ничего не говори, я съезжу, поговорю с матушкой Агафией, а там… в общем, я пока не знаю ничего. Ничего не знаю, Сереж, просто чувствую, что, наверное, могу… хочу этого.

– Ох-ох, солнечная Соня, – вздыхает он, – не сказать, что это было для меня неожиданностью, но ты… уверена?

– Ох, Сереж, – в тон отвечаю я, – совсем не уверена, совершенно ни в чем не уверена, я просто съезжу, поговорю с матушкой. И, конечно, хочу знать заранее, что ты детей прикроешь в случае чего.

– За это не волнуйся, само собой, – серьезно отвечает он, – только ты поговори не только с матушкой, но и с сыном, ладно? – Он то ли сердится, то ли просто обескуражен.

– Конечно, что ты, – улыбаюсь, – обязательно. Это, знаешь… как мгновенное озарение, будто тут меня больше наконец-то никто и ничто не держит. Кира уже вырос, у него своя жизнь…

– А я? – резко спрашивает он.

И меня будто окатывают холодной водой.

– Э-э-э…

Он? Моргаю. Жарко.

Тишина летит между нами тополиным пухом.

– Сереж… – мне неловко.

– Ладно, брось. – Он надевает привычную маску рубахи-парня. – Все нормально. Конечно, я за детьми присмотрю, если что. Не переживай. Это ж и моя дочь тоже.

Неужели? В голове крутятся смятенные мысли: неужели он меня все еще любит? Но нет же, ведь нет… Пожалуйста, нет.

Похоже, он чуть растерян:

– В общем, если что-то нужно – может с похоронами или деньги…

– Я скажу, – киваю, но он этого не видит. – Все есть, Сереж. Спасибо тебе. Спасибо огромное!

– Ладно. Если что – я тут.

– Я помню, – мне хочется его обнять.

– Хорошо. Тогда пока. Позвони, как все пройдет. Да и вообще, если надумаешь что-то с монастырем…

– Ты узнаешь об этом первым, обещаю. Спасибо еще раз, Сереж, пока.

– Пока, Сонь.

Шпажисты – они такие. Они не про «рубить сплеча», они про честь и достоинство. Каким он был в той далекой юности, таким и остался сейчас.

«Господь милосердный…»

Губы привычно шепчут молитву, но зубы непроизвольно стискиваются.

Два дня назад в морге я ее не узнала. Она была какой-то бесформенно-располневшей и усохшей одновременно. И только