Кровный омут - Наталия Лирон

Александр, – снова усмехнулась я, уже открыто и злобно, – хорошо говорить: «Молись», когда не с тобой это все, а у сына у моего астма и тик на нервной почве. – Я говорила все громче. – Хорошо вам со всепрощающим боженькой, вы – святые! Ты понятия не имеешь, как воняет сгорающая плоть твоей сестры! Ты не опознавал тело жены в казенном морге со следователем! Ты понятия не имеешь!

– Имею. – В его глазах что-то полыхнуло. – Еще как имею! Я убил своих дочерей. Работал на «Скорой», ехал после двух суток работы, вез обеих с дня рождения подруги… Думал, что все держу под контролем, и выключился за рулем.

Я оторопела:

– Ч-что?!

– Младшая сразу погибла, старшую успели довезти до больницы. – Он перестал быть похожим на благостного священника, глядя на меня из застарелой и едва ли прощенной боли.

– Господи… Отец…

– Жена ушла от меня, прокляла, – продолжал говорить он безжалостно, – а меня посадили. К несчастью, ненадолго. Не поверишь, но я пожалел, что не был тогда пьяным – а то могли мне лет десять-пятнадцать дать, а так – смягчающие обстоятельства, гололед, стерильная трезвость – и всего год поселения.

– Я… я не знала, даже представить себе не могла. – Я смотрела на него, раскрыв рот.

Он хмыкнул:

– Ну да, а ты думала, я родился священником?

Мы снова перешли на «ты».

– Я как вышел – почти спился, работать не мог, делать ничего не мог. Так бы и помер от пьянки, пока однажды меня, полумертвого и замерзшего, случайно мимо проходивший отец Митрофан из канавы не вытащил и в храм не привел. Так что… Соня, я понимаю тебя. Не до конца, может быть, но понимаю.

Мы сидели на жесткой церковной скамье. Вокруг медово пахло свечами и горьковато – миррой. И я вдруг почувствовала, как затекли и заледенели ноги, как устала спина и стали тяжелеть веки.

– Как ты пришел к Богу? – Теперь я смотрела на него совсем иначе. – Не поверю, что не сомневался, не поверю, что не думал, что Господь отступился от тебя.

– И права будешь, если не поверишь. – Отец Александр медленно выдохнул. – Не одного года путь был. Длинный, со срывами, криками и молитвами. Если бы не вера и терпение отца Митрофана, жариться бы мне давно уж в аду. Он меня, как и я тебя когда-то, трудником в обитель пристроил. Работа меня и спасала. Поначалу я руками делать ничего не умел, всему учился: плотничать, кирпичи класть. И молиться тоже – учился. Разных людей слушал, разные судьбы узнал, вот так шаг за шагом…

– И простил? – Я заглянула ему в глаза. – И себя, и Бога?

– И сейчас учусь прощать и себя, и Бога, – он ответил прямым взглядом. – Я ж не святой, Соня, я такой же человек, как и ты.

– А мне долго казалось, что ты святой, – сказала я без тени иронии. – Нет, правда.

Он почти засмеялся:

– Да куда уж мне, что ты!

– Получается… – Мне все-таки было важно это узнать.

– Прощать, – он понял, о чем я, – с серединки на половинку. В Господа нашего я верую свято, уж слишком часто он являл мне свое милосердие и Божие провидение. Да вот хотя бы взять, как мы с тобой встретились – разве не чудо? Но прощать… гордыню свою смирять. Это тяжело дается. Но я иду по этому пути, иду…

– Да… – Я выдохнула. Говорил он не складно, а как-то так просто, очень честно, из глубины души, без всяких красивых слов. – Слушай, – мне стало любопытно, – отец Александр – это же твое церковное имя, а как тебя в миру звали?

– Игорем, – он чуть улыбнулся. – Знаешь, сейчас это имя уже такое далекое. Да и Александр мне больше нравится.

– А родители твои? – Мне хотелось узнать о нем побольше.

– Отца не знал никогда, мама жива, сейчас вот в храм наш ходит. Ну да что мы с тобой болтаем, Соня. Ты… ведь помнишь, где обитель-то?

– Конечно. – Я даже удивилась. – Так ведь пожар… разве не сгорело все?

– Почти подчистую, – согласился отец Александр, – только сейчас там стройка большая: все восстанавливают, палаточный лагерь огромный, бараки наскоро соорудили. Чехарда, конечно – пожилых монахинь и схимниц в другую обитель перевели; для тех, кто остался, условия суровые, не всем по силам, но с Божией помощью сестры справляются. И матушка Агафия, и сестра Мария – все там. Так что поезжай, тебе будут рады, и сына бери – ему тоже.

– Я… не могу. – Даже страшно было об этом подумать. – Как я… после всего.

– Брось, – он махнул рукой, – поезжайте как мирские. Тебе нужно с матушкой Агафией повидаться. Легче станет. Вот уж кто святая, так это она, огромной души человек.

– Я… подумаю.

Он чуть огляделся по сторонам:

– Мне уже скоро идти нужно, готовиться к службе. Останешься?

Остаться? Было ощущение, что меня раскололи надвое. И в одной части – каждая клеточка души хочет остаться, снова причаститься благостью храмового служения, а в другой частым пульсом бьется ненависть к тому темному существу, которым была моя мать, и к Богу, не защитившему ни моего брата, ни моего мужа, ни нас с Кирой.

– Н-не могу, – говорю я сквозь зубы. – Простите, отец Александр, не могу. Не сегодня.

Он вздохнул:

– Ничего… как-нибудь получится. Приходи на службу, Софья, да и вообще…

– Я на исповедь приду, – кивнула я, – хорошо? Когда смогу.

– Обязательно приходи, – он встал. – Сегодня тоже была исповедь. Обоюдная.

Внутри образовалась странная неловкость. Огненная ярость, которая ошпаривала сердце, когда я ехала от матери, вроде потухла, но до прощения было еще далеко.

Мы стояли во внутреннем помещении – не за дверями, а в небольшой нише. За низким окном старого храма на землю опускалась прозрачная гладь неба, сгущая воздух сиреневым предвечерьем.

– Можно? – Он протягивает ко мне обе руки.

Вздрагиваю. Когда кто-то в последний раз тепло дотрагивался до меня? Конечно, мы с Кирой обнимаемся по сто раз на дню, но это не то…

Его пальцы чуть прохладные, сильные.

– Отче наш, иже еси на небесе́х! – начинает он вслух.

Прикрываю глаза, и сердце стучит быстрее…

– Да святится имя Твое, да прии́дет Царствие Твое.

Хочется выбросить все, как надоедливый мусор, спихнуть в утиль прошлого и сделать неважным.

– Да будет воля Твоя, яко на небеси́ и на земли́.

Слезы подступают к глазам, вспоминаю, как истово молилась, оставаясь одна в келье, молилась за упокой своего сына.

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь.

Голос отца Александра низкий, монотонный. Исходят от него благость и свет. Хочется простить и