Кровный омут - Наталия Лирон

– И остави нам до́лги наша, якоже и мы оставляем должнико́м нашим.

Мамины грязные пальцы и крем, размазанный по ее дряблым щекам… «Мое, это мое!»

– И не введи нас во искушение…

Давние времена, слова тренера: «Твой брат утонул, Соня». И черная обожженная воронка внутри.

– Но избави нас от лукаваго.

Тело моего мужа на поблескивающем металлом столе, его синие губы и белые скулы. И ватка с нашатырем в моей руке.

– Яко Твое есть Царство и сила и слава, Отца и Сына и Святаго Духа…

Тонины глаза в огне и ее истошный крик…

– …ныне и присно и во веки веков.

Задыхающийся в астматическом приступе Кира…

Выдергиваю руки:

– Нет!

– Что? – Он делает шаг назад.

– Прости… те. Нет. Не могу. Я… не могу. Просто не могу. – Колючая жаркая дрожь зудит вдоль позвоночника. Ненависть черным смрадным огнем селится внутри. И единственное, чего я сейчас хочу, – это орать и крушить все, что попадется под руку, в бессилии и отчаянии от того, что не могу вернуть чужих жизней, жизней любимых людей, пусть даже отменив собственную.

– Ничего, – отец Александр делает еще шаг назад, – ничего…

– Простите, отче, – склоняю перед ним голову и спиной отхожу назад.

– Ничего, – шепчет он одними губами, – с Богом, – и крестит меня, пока я разворачиваюсь и выхожу, оставляя его стоять под сводчатым потолком храма.

Сейчас

Господи, да кто там такой настойчивый?!

Телефон трезвонит долго. И как только заканчивается один вызов, тут же раздается новый звонок.

Накидываю халат на мокрое тело и выхожу из ванной. Из открытого окна жарит небывалое в Петербурге лето. Последнюю неделю стоит плюс тридцать, и город изнемогает в сумасшедшем зное.

– Кому там так подгорает? – Хм… незнакомый номер. – Але?

– Здравствуйте, мне нужна Перепелкина Софья Максимовна, – женский казенный голос.

В одну секунду напряжение взлетает:

– Да, это я. А что такое? Здравствуйте.

Сердце тарахтит гулко и часто. Так… где Кирилл? После института они с Дашкой собирались… Куда ж они собирались-то? Он же говорил… А потом ко мне? Или нет? Сегодня что, среда? Голова мгновенно пустеет.

– Решетникова Анастасия Владимировна – ваша мать? – монотонно, будто говорит робот.

– Гм… – кулак, минуту назад схвативший за горло, исчезает. Выдыхаю. – Да. Что-то случилось?

– Меня зовут Егорова Валентина Валерьевна, я старшая медсестра отделения, в котором лежит… лежала ваша мать. Она вчера скончалась. Приношу соболезнования, – раздается голос без малейших признаков соболезнования.

– Гм… – не знаю, что ответить. Лето за окном становится жарче.

– Тело забрали в морг, – продолжает робот, – запишите адрес.

– Э-э-э… сейчас, – перехожу на кухню. Карандаш, листки. – Диктуйте.

– Там ждут дальнейших распоряжений, – голос чуть теплеет, – и по поводу вашей матери, ее смерти… В последнее время просветлений почти не было, однако за неделю до кончины…

– Спасибо, не нужно подробностей, – резко обрываю я.

– Кхм… понятно. Еще раз соболезную. Всего доброго. – Валентина Егоровна… или Валерьевна отключается, не дожидаясь моего «до свидания».

Кладу телефон на стол. Тихо. За окнами пыльными тополями летит июль. Из-за слез он туманно расползается и снова складывается в жаркую недвижность.

Прикрываю глаза – далекое-далекое… почти забытое, полузадушенное воспоминание. Мне года три или еще меньше. Детский сад. Меня муторно рвет прямо за столом, сразу после завтрака. Толстая воспиталка, скривившись, отворачивается и орет нянечке, чтобы та пришла убирать. Потом сдирает с меня грязное, моет лицо с мылом над раковиной и переодевает в чужие сухие вещи, оглядывает, крепко берет за руку и отводит в медпункт.

Врачиха, которую я почти не помню – только белый халат и очки с толстыми стеклами на носу, – усаживает меня на жесткую кушетку и сует холодный градусник под мышку, через минуту достает и цокает языком. Мне холодно. Очень холодно и страшно. Тетки между собой о чем-то переговариваются, будто меня рядом нет, косо поглядывают и брезгливо подергивают губами из-за того, что я доставляю им кучу хлопот.

– Оставляй тогда в изоляторе, – говорит нос с толстыми стеклами. – Если мамаша не явится через пару часов, вызовем «Скорую». Мало ли что – может ветрянка какая-нибудь.

Я почти ничего не понимаю, только очень не хочу «Скорую».

– Иди ложись на кровать, Решетникова, – врачиха заводит меня в белую-белую комнату с четырьмя таким же белыми, идеально заправленными кроватями и указывает на ту, что ближе к дверям. – Раздевайся и ложись. Мы маме твоей позвоним. Если она не приедет через два часа, вызовем взрослого врача и поедешь в больницу. А пока на тебе таблетку – разжуй и запей.

От горькой таблетки на глазах выступают слезы, я хватаю стакан с холодной водой – запить.

– И не вздумай тут рыдать, – врачиха хмыкает, – слезами горю не поможешь. Заруби себе это на носу. Все, давай ложись.

Вытираю свои слезы, безропотно раздеваюсь и ложусь, дрожа от холода, пытаясь натянуть на себя хлипкое одеяло.

– Не укрывайся, – строго говорит очкастая тетка, – тебе укрываться нельзя, чтобы температура не росла. Поняла? Лежи тихо, я приду – проверю.

Она ушла. А я осталась лежать – в одних трусах, не накрытая, дрожащая, с ужасом ожидающая, что вызовут «взрослого врача» из «скорой», и он со мной будет делать что-то болючее и плохое.

Мир тогда казался огромным и холодным, а я в нем – крохотной и безвольной щепкой, плывущей по поверхности волн.

Помню, как я неподвижно лежала и грызла край подушки, чтобы не сойти с ума, не дать себе уснуть и не умереть.

Сколько прошло времени? Я понятия не имела, но, когда услышала знакомый голос, то несмотря на все запреты, вскочила и побежала голышом в коридор: «Ма-ма! М-м-ма-а-м-м-а, мама!»

Она присела, я добежала и вцепилась в ее кофту: «МА-МА!» И тут же заревела в три ручья. Она обняла меня крепко и погладила по голове:

– Тише. Тише, тише.

Один миг… один-единственный миг, когда я ощутила ее любовь. ОДИН! За всю мою жизнь! О-Д-И-Н. Когда она была нежна со мной. Неизбежная жалость к маленькой больной девочке.

Как же я скучаю по тебе, мама! Как невероятно скучаю! По той маме, которая была у меня в тот единственный миг жизни, в который я почувствовала любовь.

И как же я рада, что то безобразное чудовище, которым ты потом стала, наконец-то прекратило свою пустую, нелепую жизнь.

Кладу ладонь на грудь, безотчетно похлопывая, потом обнимаю себя за плечи – все хорошо. Все будет хорошо. Снова беру телефон – мне нужно услышать одного человека. Одного-единственного. На все времена. Нажимаю вызов – гудки, гудки…

– Привет.

– Привет, мам, что-то срочное? – похоже, Кира торопится.

– Бежишь?

– Нет, я у