Кровный омут - Наталия Лирон

Она замолчала, блуждая взглядом по близкому оконному стеклу, что-то вспоминая, из-за чего-то кривя губы.

Братик мой, Жека… С самого детства нас чем-то занимали – постоянные кружки, секции с детского сада. А потом фехтование. Меня и дома-то не бывало. Я приходила и валилась спать от усталости. И мне казалось, что все хорошо, что у всех так.

Жека-Женечка, сероглазый мальчишка, в какой момент ты стал «избранным»? В какой момент твои родители сошли с ума, стали сектантами и готовы были отдать тебя на мясо, разобрать по органам в обмен на пресловутое иллюзорное спасение? Боже… неужели правда?

– Гинзбурги… – снова заговорила она, – это они были первыми в Максовой лаборатории из Предела. А какие люди дальше стояли! Какие! Знала бы ты! Своих они ценили! Очень ценили верность и преданность делу, идее Предела Пустоты, и не просто ценили – доказывали. Продвигали: на должности, в очереди на квартиру, дачи давали, санатории всякие!

– Это ведь ты отца уговорила, да? – Мне хотелось привести ее в чувство и сказать, что я совсем не Тоня.

– Что? – Она посмотрела на меня пристально: – Кто ты? Ты… кто? Что тебе надо?

– Ты знаешь, кто я. – Я не выдержала и встряхнула ее, схватив за плечи. – ТЫ ЗНАЕШЬ, КТО Я! НЕ ПРИДУРИВАЙСЯ! Как ты уговорила отца вступить в эту секту? Как ты его уговорила? Он ведь таким не был? Не был! Он с тобой таким стал! Он ведь не хотел его отдавать!

– Если бы не я, ничего бы и не было! – выкрикнула она. – Так бы и просрал всю свою никчемную жизнь. А я – я подарила семье спасение! – Она чуть повернула голову, подняв подбородок, потом покосилась на столик. – Пирожные дашь или они будут лежать, сохнуть?

– Что? – Я опешила. – Да ты просто монстр, слышишь? Ты чудовище! От чего спасение-то? ОТ ЧЕГО?

– От тьмы! От малодушной тьмы! Ты ведь знаешь, ты все знаешь. Иначе гнить бы нам в вечном тлене. И тебе, между прочим! И тебе! Хотя сейчас все одно, все там будем. Жека ушел… сам ушел. Сам. Бессердечный гаденыш! – выпалила она, схватив из кулька трубочку и откусив. – Но он мог отказаться! Мог! Не надо все на меня валить! Это он Женька в Предел привел, он, НЕ Я!

Крем выполз наружу, и она подхватила его пальцем. Я смотрела на ее старческие руки, неуклюжие, артритные, как она обсасывала липкие пальцы, причмокивая. И в уголках рта собирались слюна и крошки. Я закрыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов, подавляя рвотный рефлекс.

– Дура, ты Тонька, – улыбнулась она, явно получая удовольствие от поедаемых сладостей, и посмотрела на подоконник, где стояла чашка. – Дай мне морсу, запить.

Я не сдвинулась с места.

– Почему же ты просишь приводить его к тебе, а? Ты ведь знаешь, что он утонул. Знаешь ведь! Ты же сама хотела, чтобы он стал избранным, чтобы он умер! Вот он умер – и стал! Что ж тебе так теперь, а? – Я чуть привстала, нависла над ней.

– Иди ты к черту! – Она приподнялась и, оттолкнув меня, сама потянулась к подоконнику за чашкой с морсом. – Чё те надо? Судить меня пришла? Не стал он, не… не было обряда над ним – утонул! Нелепо и глупо! Да и мне тошно: хоть с тобой, хоть без тебя, хоть с Женьком, хоть без – все одно. Мучает меня совесть, сердце крутит в тисках, выкручивает.

– Неужели? – Я не верила. – Что ж она тебя мучает, если ты права… А, мам? Почему?

– НЕ ЗНАЮ! – почти крикнула она. – Все одно – крутит нутро, муторно, крутит. Крутит и крутит…

Мне хотелось ее ударить:

– Что было дальше? Что было после Жекиной смерти?

– Макса тогда из Предела поперли. Помогли с похоронами, а потом-таки поперли, Соньку заместо Женька он не дал, хоть я и предлагала. Так мы и остались без святости и без новой квартиры.

Мне хотелось крикнуть: «Кто ты?! Кто ты, на хрен, такая и куда дела мою маму?»

– Это я, Соня, слышишь? Со-ня! Неужели все это правда?

– Не любили вы меня. – Ее подбородок дрогнул. – Никто. Никогда. А я столько для вас, все для вас – жизнь на вас положила… – Слова путались, глаза блуждали по стенам, окну, ни на чем не задерживаясь. – Все для вас, для вас… А вы… вот она, ваша любовь, вот… – Она посмотрела на стол, на котором в коробке еще оставались пирожные, быстро схватила еще одну трубочку и стала запихивать в рот: – Эт-то мое! М-м-мое! Не-э тр-р-рожь! Н-н-н-е бери! М-мое!

– Господи боже…

Она заглатывала здоровые куски, крем размазывался по морщинистым щекам, подбородку, липкими комками падал на кофту. Грязными пальцами она схватила стакан с морсом и стала заливать в рот, причмокивая:

– Не трогай, мое, мое!

Брусничный морс лился мимо рта на подбородок, стекал бордовыми струйками по шее.

Я отвела глаза, не в силах на это смотреть, сделала глубокий вдох и отвернулась.

Бурлящая ненависть оседала внутри хлопьями брезгливого презрения и невыразимой жалости к мерзкой старухе, которая сидела передо мной, вся перепачканная кремом от пирожных, и продолжала жевать, облизывая пальцы.

Осознание ее глубинного безумия остывало внутри золой. Как может сумасшествие одного затронуть всех… воронкой разворотить столько жизней? Господь милосердный, как же так можно? Я посмотрела на нее – кто ты? Кто?! Когда ты стала такой? Кто свел тебя с ума?

Я встала – хотелось не просто уйти, а сбежать. И никогда не возвращаться.

– Ты Женька́-то когда приведешь? – Она посмотрела на меня снизу вверх. – А то в груди-то у меня тяжко. Грызет вот тут, грызет… – Она потыкала себя пальцем. – А он придет, я его к себе прижму, голову евонную на коленки положу, по волосикам шелковым поглажу, и легче мне. Легче…

Меня передернуло – она гладила моего сына по голове, когда его приводила Тоня, только для того, чтобы ее «совесть не грызла»?! Боже…

– Приводи… хоть завтра приводи, – ее голос стал слезливым, умоляющим, – а то что я тут одна, все время одна… А вы не ходите совсем. Не ходите…

Зачем Тоня приводила его к ней? Перед глазами пронеслись кадры, как мой мальчик сидит рядом с этой полоумной старухой, его голова у нее на коленях…

– Г-господи. – Я дернулась к двери, боясь, что меня вырвет. Я смотрела на нее, как на нелепое неуклюжее