Звёзды над хутором - Зденек Адла

магазин — это местное агентство новостей. Ержабек знает все. Он знает, кто женится и кто выходит замуж, кто покупает «шкоду», «трабант» или «Волгу», он всегда располагает подробной информацией о вчерашней ссоре в корчме. Ержабек страшно болтлив и безумно любопытен.

«Пан Адам, слышали вы об этой аварии?»

Судя по выражению лица Ержабека, это была авария века — десятки мертвых и сотни раненых.

«Представьте себе, пан Адам, пес этого ненормального Марека — да вы же его знаете, правда? — так вот, этот огромный пес сегодня утром напал на одного автомобилиста. Ей-богу! Разбил ветровое стекло, пробил капот, а водителю — причем этот усач, я вам скажу, здоровяк, каких поискать, — так вот, водителю он едва не откусил руку. Усач струхнул — тут бы любой испугался, разве нет? — и со страху влетел с машиной в кювет».

Петрик излагал рассказ Ержабека в еще более драматичной форме, и всякий раз, как он хватал через край, Эмил толкал его в бок.

Ребята, вначале сидевшие около Ярды чинно, как при посещении в больнице, постепенно освоились и снова держались как дома. Они болтали о школе, о том, какой был утром дождь и какой ветер — даже повалило тополь у мельницы. Похвалились и тем, что Эмил сделал рейку взамен сломанной подпорки. Они все больше расходились, и Адам вынужден был напомнить им, что Ярде нужен покой. Самое время было призвать их к порядку, потому что Ярда все чаще смеялся и всякий раз вздыхал, скрывая боль и стараясь сдержать стон. Он заметно побледнел и осунулся.

— Ребята, если хотите гуляш из сосисок, то принимайтесь за дело, — сказал Адам.

Обычно раз в неделю он делал на ужин гуляш из сосисок, главным образом ради ребят. Они очень любили это блюдо.

Эмил помчался за дровами, Петрик побежал к насосу чистить картошку, восторженно выкрикивая:

— Гуляш из сосисок! Гуляш из сосисок!

Ребята вместе с Адамом перенесли из маленькой боковушки в комнату раскладушку, на которой будет спать Ярда. Поставили ее под окнами, выходящими во двор, чтобы его не будило утреннее солнце. Они уже вымыли под насосом тарелки после гуляша сначала горячей, а потом холодной водой и теперь вытирали их снова и снова, потому что не хотели нести посуду в дом, пока тетка не «свалит» — как выразился Эмил.

Тетя принесла Ярде белье и учебники. Ребята надеялись, что она не задержится — только положит сверток и уйдет. Братья не любили ее за то, что она такая молчунья, никому не улыбнется и всегда страшно мрачная. Пока она не уйдет, они к Ярде не пойдут, а им еще надо потолковать с ним и договориться с Адамом о планах на завтра. Может, они привезут еще камней для альпийской горки?

Дворик тем временем стал синеватым от сумерек, солнце распростилось с ним, освещая лишь верхушки деревьев. Стройная ель в соседнем саду сияла, как свеча.

Стало холодно, Эмил неохотно надел свитер.

— Тетя уже действует мне на нервы, — сказал он раздраженно.

— А что это такое — «нанелвы»?

— Почем я знаю? — проворчал старший брат. — Так говорят. В общем, она меня злит.

— Знаешь что? — заговорщически прошептал Петрик. — Давай я закричу, что у нее дом горит.

— Она тебе врежет, а я добавлю.

Им надоело ждать. Эмил взял часть посуды, Петрик — остальную, и они с надутым видом вошли в комнату.

— Так мы пошли домой, — заявил Эмил холодно.

Братья смотрели на Ярду, словно завидуя ему. Он уже лежал на раскладушке и пытался помахать им, но едва приподнял руку, как тут же охнул и болезненно наморщил лоб.

— Лежи, лежи! — строго приказала тетя. — Не шевелись, ребята ведь могут подойти к тебе.

Им ничего не оставалось, как подойти к постели, а что дальше? Уж не думает ли тетя, что они будут прощаться, будто какие-нибудь старики!

Эмил снова повторил:

— Так мы пошли, — и нахмурился еще больше, потому что тетя вывела его из себя.

Адам заметил их растерянность, и ему стало жалко братьев.

— Ребята, приходите завтра, я придумал одну замечательную вещь. Передавайте родителям привет.

— Пока, — сказал Ярда.

Братья тоже буркнули «пока», «спокойной ночи» и умчались.

Тетя Божена сегодня приятно поразила Адама. Она уже не выглядела такой запуганной и несчастной, а даже рассмеялась несколько раз и извинилась перед Ярдой за те оладьи. Оказалось, Ярда ни при чем. Просто она утром спрятала их в буфет и забыла об этом, а нашла, только когда пришел Адам. Адам вспомнил, как она поспешно заворачивала что-то в газету. Наверно, ей было стыдно признаться в своей ошибке прямо тогда же, при нем.

С Ярдой она была очень ласкова, но не могла ему простить, что он ничего не сказал ей о своих страхах.

— Скажи ты только слово, глупыш, и я бы сразу сходила к пану Мареку, попросила бы привязать пса. Пан Марек такой обходительный человек, такой обходительный!

Адам возвращался от дедушки Эйема, к которому ходил за яйцами. Дом Эйема стоит на холме ниже всех домов Хутора. Светил месяц, напоминавший начатую краюшку хлеба, — у него уже не хватало изрядного ломтя, но светил он хорошо. Внизу, в деревне, можно было не только различить каждое строение, но и сосчитать окна школы; зато на дороге, которую с одной стороны затеняли заросли ольхи, а с другой — кусты садов, была полная тьма.

И из этой тьмы к Адаму приближалась фигура в шляпе с полями, брюках галифе и высоких кавалерийских сапогах. Адам видел только силуэт.

«Ковбой, да и только», — подумал Адам и засмеялся про себя. В Чешском раю — и ковбой! Он надеялся, что успеет свернуть на свою тропку, ведущую к его дому, прежде чем повстречается с этой странной фигурой.

Но ковбой прибавил шагу, и его кавалерийские сапоги остановились перед тропкой в нескольких метрах от Адама.

— Как раз вы-то мне и нужны, — заявил мужчина в шляпе, держа руки в карманах. — Я — Марек.

Адам и так уже догадался, что это и есть, наверно, экстравагантный зоотехник, который однажды уже поразил деревню своим необычным нарядом. Вспомнился ему и рассказ Радека об отце Марека, казненном нацистами. И в эту минуту Адам готов был простить Мареку все.

Может, он хочет извиниться? Или справиться о самочувствии Ярды? Правда, тон Марека не назовешь ни дружеским, ни извиняющимся. Адам насторожился, невольно отметив про себя, что Марек с ним не поздоровался, хотя был моложе.

— Что вам от меня надо, пан Марек? — спросил он спокойно, стараясь приглушить оттенок иронии, невольно