Звёзды над хутором - Зденек Адла

С этой распиской в кармане Ламер с семьей выехал в Париж, а Марек поселился на вилле и начал практиковать. Очень способный и самоотверженный, он быстро приобрел в крае хорошую репутацию и, казалось, все образовалось. Тяготы и унижения насильственной эвакуации из Таннвальда Марековы начали понемногу забывать.

Но тут разразилась война, и Марек стал оказывать помощь всем и каждому: молодым выдавал всякие справки, помогая уклоняться от отправки на принудительные работы в Германию, семьям арестованных давал деньги, лечил партизан.

— Я сам неоднократно брал у него деньги для нуждающихся людей, которые пострадали; у меня есть доказательства его честности и самоотверженности, — сказал доктор Боузек и загасил следующий окурок, прижав его к поддону. — У меня есть свидетельства многих людей, которые с благодарностью вспоминают о его помощи.

Война продолжалась, гитлеровская армия оккупировала Европу; пал Париж.

В 1944 году в один июльский день перед кабинетом доктора Марека вдруг остановилось несколько машин, из которых выскочили гестаповцы. Марека и его жену арестовали и отправили в концентрационный лагерь. Маленького Лудвика они, вероятно, забыли забрать или у них не было такого приказа. Словом, Лудва — ему было тогда лет десять — остался один. Его приютила тетя, сестра Марека, которая осталась с тремя детьми; муж ее был в концлагере.

— Почему Марековых арестовали? Потому что в далекой Франции арестовали доктора Ламера и всю его семью, а при обыске нашли расписку Марека о том, что после войны он возвратит всю собственность ее владельцу… Марека приговорили к смертной казни — здесь у меня есть копия приговора. Эрна умерла в концлагере примерно в то же время, когда был казнен Ладя. Конца войны не дождался и доктор Ламер. Он погиб в газовой камере, как и вся его семья. Лудвику исполнилось одиннадцать лет, когда кончилась война, — продолжал доктор Боузек грустно. — Принято считать, что на детей в его возрасте подобные трагедии не накладывают такого отпечатка, как на взрослых. Лудвик был мальчик как мальчик, правда слабенький и чересчур возбудимый, рассеянный, но очень способный. Я часто навещал его, и у меня возникло впечатление, что постепенно все утрясется.

Но Лудвик стал терять интерес к школе, учителя приходили в отчаяние — все они были убеждены в том, что он обладает необыкновенными способностями. Лудвик же ничуть не стремился проявить свою одаренность. Он ушел в себя, порвал с родственниками, растерял друзей, часто болел…

И намучился же я с ним!.. Короче говоря, у него нарушения нервной системы, лечение до сих пор ничего не дало, потому что у Лудвика нет желания выздороветь…

Адам старался как можно ближе передать взволнованный рассказ Боузека, но это ему не удалось. По крайней мере у него возникло такое чувство. Он судил о воздействии своих слов на Ржигу по выражению его лица. Ржига сидел с отсутствующим видом, и, казалось, мысли его были далеко. «Наверно, опять вспомнил о Рэке, — подумал Адам. — А впрочем, может, он давно знает все, что я рассказал. Ведь Пацлов совсем недалеко отсюда, а необычные истории, случающиеся с людьми, становятся достоянием многих далеко вокруг».

— Вот видите, пан сосед, — подытожил Адам, — видите, как получается, когда осуждаешь человека, ничего о нем не зная…

И он снова замолчал, задумчиво глядя перед собой. Где-то невдалеке куковала кукушка, корзинка Ржиги приманивала бабочку, она опустилась на ручку, подрагивая крыльями.

— Жаль, что мы не знали этого раньше… Ну, да мы-то с вами, я думаю, вреда ему не принесли, не обидели… Что ж, пойдемте, пан сосед.

Воробьи, испугавшись, подняли крик, и дрозды вдруг взлетели и долго не возвращались.

Адам отнес рамы в тень под орех и принялся красить их белилами. Он торопился. Еще в среду суббота казалась ему страшно далекой, и вдруг вот она, уже за дверями. Надо еще вымыть как следует пол, отскоблить добела, сменить одну доску — она подгнила и прогибается. Словом, еще полно работы, а завтра приедут девчата.

Адам выставил рамы, отблески яркого солнца заиграли на стене дома.

После десяти рамы уже были покрыты первым слоем белил и лежали прямо на траве. Адам был без рубашки и все равно исходил по́том. «Только бы ко мне никто не пришел, только бы никто не отрывал меня от работы».

И тут пришла почтальонша Ярмила. Она несла длинный сверток, напоминавший трубу. Увидев, что руки Адама измазаны краской, она засмеялась и не доверила ему сверток, а сама положила его на крышку колодца, присоединив и письмо.

— Этот мальчик еще у вас? Для него у меня тоже есть письмецо.

Адам ответил, что Ярда сегодня на экскурсии со школой, но наверняка придет сюда, так что она может оставить ему письмо здесь.

— Как раз вчера он говорил, что сегодня вы обязательно принесете ему письмо. Вот обрадуется мальчуган — это ведь наверняка от мамы.

— А он знает, из-за кого он пострадал? — спросила Ярмила очень серьезно.

— Что вы имеете в виду?

— Вы знаете — его подозревали, что он ранил Рэка.

— А теперь не подозревают?

— Да ведь это же сделал Ванек.

Ярмилу явно порадовало, что она первой принесла эту новость. Она торопливо рассказала, как все случилось, и ее описание в точности совпадало с рассказом учительницы Балачковой.

— Он сам признался?

Нет, молодой Ванек, к сожалению, обманул ожидания своей бывшей учительницы. Если бы в том же автобусе, в котором ехала учительница, не оказался еще и кузнец Орт, Ванек, наверное, молчал бы до сих пор. Орт, хотя и видел все, сначала тоже молчал: видимо, ожидал, что Ванек признается сам. Лишь вчера вечером в закусочной Орт заметил Ванеку, что не дело оставлять под подозрением ни в чем не повинного парнишку. Он сказал это в присутствии нескольких посетителей, так что теперь правду уже нельзя было замолчать.

Адам вздохнул с облегчением — значит, и эта загадка наконец-то прояснилась.

После обеда зашел Ржига — взглянуть, как Адам отремонтировал пол. О Ванеке он не хотел и слышать; он уже все знал, для него это было дело решенное.

— Ну, я думаю, с Рэком все наладится. Он заметно повеселел, сейчас я как раз немного покормил его.

Молча поглядев на приведенный в порядок пол, он погладил колючий подбородок и сказал, лукаво посмеиваясь:

— Что ж, я видал работу и похуже… Ну, да ничего, в углу это будет не слишком заметно.

Тут Ржига заметил на столе сверток,