Единорожек, который хотел жить задом наперёд - Вальтер Моэрс

тяжело дыша, — не настроен так общественно полезно и так мало нарциссически, как мы. Мы этим гордимся! Так что это, вообще-то, твой чёртов долг, амиго! Для синешёрстного лемминга есть только одно направление. Ты ведь не хочешь жить вечно?»

Бинго, в свою очередь, перешёл на казачок, который главным образом нагружает мышцы бёдер и исполняется на корточках, со скрещёнными руками. «Ты только что сказал, что в раю леммингов живут вечно, — парировал он. — „Вовеки веков!“ — вот твои слова.»

— Не придирайся к словам, старина! — пропыхтел Минго. — Ты ведь знаешь, что в другой стороне живут наши самые опасные враги-хищники — чёрно-белые горностаи.

Бинго отмахнулся. «Ага, чёрные твари с белыми мышиными хвостиками. Нам это с детства вдалбливают, знаю! Я ни одного никогда не видел. А ты? По правде говоря, я и это считаю мифом.»

Оба перестали исполнять свои утомительные сольные танцы и вместе пустились в непринуждённый менуэт, держась за поднятые руки и степенно шагая по кругу.

— Ты, я вижу, многое считаешь мифом, — заметил Минго. — Ты ведь не из этих мифологов? Из этих асоциальных типов, которые при Прыжке со скалы всегда держатся сзади, чтобы падать на остальных и не так сильно калечиться?

— Нет, нет… — поспешно ответил Бинго. — Я просто иногда тусовался с несколькими из них, спорил и…

— Тусовался? — возбуждённо вскричал Минго. — С ними? Ты спятил? Да они даже не верят в Великого Невидимого Лемминга с тремя головами! Это нигилисты! Они ни во что не верят.

— Ну да, — возразил Бинго, — тебе не кажется, что это внутреннее противоречие? Если не веришь ни во что, то и в Ничто верить нельзя, верно? И, если уж быть совершенно честным, я тоже порой сомневаюсь, что этот Великий Невидимый Лемминг действительно…

Минго свободной лапой зажал Бинго рот и тревожно огляделся.

— Да заткнись ты! — прошипел он. — Ничего об этом слышать не хочу! Ты хочешь навлечь неприятности на нас обоих? Я три года вносил в лемминговую социальную кассу вдвое больше лесных орехов, чтобы на нынешнем Прыжке со скалы бежать в первом ряду! Так я со стопроцентной вероятностью вмиг погибну, а мои шансы на девственниц резко возрастут. Хочешь мне всё испортить?

Тут прозвучал сигнал к Великому Прыжку со скалы. Оба молча расстались и разошлись в разные стороны. Минго бежал в первом ряду, когда синешёрстные лемминги всей толпой, с воплями, прыгнули со скалы. Но ночью прошёл сильный дождь, и земля необычайно размокла, поэтому он не погиб от удара, а умер лишь много мучительных лет спустя в инвалидном кресле, за которые утратил веру не только в лемминговую социальную кассу, но и в официальную медицину, а также в Великого Невидимого Лемминга с тремя головами.

Бинго, как и обещал, побежал в противоположном направлении, но уже у первого водопоя на него напала шайка горностаев. Единственное, что в этом горностаевом мифе оказалось неверным: на них была не чёрная шерсть с белыми хвостиками, а белоснежная шерсть с чёрными хвостиками.

Один из горностаев так ловко обрушил деревянную дубинку на довольно тонкую черепную пластину синешёрстного лемминга, что Бинго был уже мёртв, прежде чем его тело ударилось о землю.

— Бинго! — сказал горностай, проверяя свою дубинку на возможные повреждения. — Мне уже почти неловко, до чего легко эти синие твари всё нам упрощают. Да они прямо-таки склонны к самоубийству.

Двухтысячелетняя черепаха и муха-полудневка

Недавно вылупившаяся замонийская муха-полудневка, названная так потому, что жить ей оставалось всего полдня, опустилась на панцирь двухтысячелетней черепахи, названной так потому, что прожила она уже две тысячи лет.

— Мне уже две тысячи лет, — похвасталась черепаха, как поступала почти с каждым, кто совершал ошибку, приближаясь к ней. — И уж чего только со мной не случалось, скажу я тебе, юный друг!

— Это звучит ужасно интересно, — ответила муха, ненадолго взлетела и села черепахе на нос. — У меня-то практически вовсе нет жизненного опыта. Ну-ка, расскажите!

— Ну что ж, — начала черепаха, — меня вывели из яйца вместе с семнадцатью братьями и сёстрами, но в конце концов никто из них не дожил до моего возраста — моей старшей сестре исполнилось всего тысяча девятьсот девяносто девять лет. Её убило метеоритом, а это самая редкая причина смерти на свете. — Черепаха вздохнула. «Мы все вместе ходили в вальдорфскую школу в Большом Лесу, где нас учил легендарный профессор доктор Абдул Соловейчик, работавший там приглашённым преподавателем. У него я изучала эйдетическую филофизику, а затем, в девяносто девять лет, защитила докторскую в Гральзундском университете. Вместе с моим научным руководителем Ёзтафаном Колибрилем я разработала сверхчувствительный сенсилленный двигатель для ускорения интеллектуальных бактерий; он принёс нам обоим престижную премию Гамуэля Огуречного Гриба, немало зависти коллег и, к сожалению, ссору из-за порядка наших имён в патентной заявке. После этого я занялась исследованием размерных дыр и изобрела двойной шлем для размерных дыр, с помощью которого можно повысить расхлябанную кататонию на пятьсот процентов, отчего во время падения в размерную дыру сохраняешь ещё больше невозмутимости: в таком шлеме становишься прямо-таки чудовищно расхлябанным. Я сама провалилась в нём через размерную дыру в двенадцать различных измерений, среди которых было одно с обратным ходом времени и одно из рисового пудинга. Благодаря совершенно невероятной случайности я вернулась через ту же самую дыру, через которую начала путешествие. Между тем прошло либо пять миллиардов лет, либо вообще нисколько времени — смотря по какому времени измерений считать. После этого у меня были большие трудности с хронологической ориентацией, а также расстройства восприятия. Долгое время я видела цвета, которых вовсе не существует, слышала всё задом наперёд и испытывала ненасытную тягу к рисовому пудингу. В лечебных целях я затем сто лет занималась дыхательными упражнениями, лечебным голоданием и медитацией у молчаливого монаха на вершине гор хутцев; временами я достигала состояния отрешённости, напоминавшего легендарное ормовое опьянение. Я написала тысячестраничную автобиографию, правда только у себя в голове, но потом, к сожалению, её забыла. Проблемы с хронологией у меня остались, поэтому я не знаю, в правильном ли порядке рассказываю свои сохранившиеся воспоминания. И шутки я почти всегда рассказываю задом наперёд — но в остальном я полностью оправилась.»