Единорожек, который хотел жить задом наперёд - Вальтер Моэрс

— Что за чёрт… — озадаченно спросила черепаха, но закончить вопрос не смогла: в следующее мгновение метеорит размером примерно с тыкву пробил её панцирь и положил конец её долгой жизни.

— Боже мой! — вскричала муха-полудневка, успевшая в последний момент взлететь и уклониться от снаряда из космоса. — Что это было?

Она посмотрела вниз на мёртвую черепаху: в её панцире дымился кратер, пахло палёным рогом.

«Какая интересная и насыщенная жизнь», — подумала муха-полудневка, пролетая через входные ворота Атлантиды. «Но я ей не завидую. Она уже история, а у меня вся жизнь впереди. И сейчас я бы не отказалась от пиццы, покрытой другой пиццей.»

Плотоядное растение, которое хотело питаться по-вегетариански

В Большом Лесу, где местами буйная растительность напоминала джунгли, а бесчисленные растения и существа считались бы «экзотическими» даже в самых экзотических областях Замонии, обитала Dionaea muscipula из порядка Caryophyllales и семейства Droseraceae. Или, если назвать её так, чтобы не ломать язык: венерина мухоловка, которую все остальные растения, росшие с нею на поляне, звали просто Цветуней.

Это имя она получила прежде всего потому, что Цветуня была столь нежна душой и добра сердцем, что отродясь не могла причинить вреда ни одной мухе; среди сородичей это создало ей репутацию чудачки и нонконформистки. И словно этого было мало, чтобы породить конфликты, какой-то бродячий ловец бабочек, якобы прекрасно знакомый с обычаями замонийской цивилизации, рассказал ей ещё и о движении вегетарианцев, их философии питания, обычаях и нравственных представлениях, отчего сложный мир чувств и мыслей Цветуни пришёл в ещё больший разлад.

— Я растение, которое ест мясо! — жаловалась она стоявшим вокруг растениям и ползавшим поблизости животным. — Да разве это естественно? Я эволюционная ошибка. Системный сбой.

— Фу! — отозвалась серебряная вдова, которая неподалёку плела искусную сеть и всегда обо всём имела своё мнение. — Ну и что? Я тоже. Восемь ног, восемь глаз и шерсть альбиноса — кто ещё так выглядит? Это же явно ненормально. Потому люди меня так и боятся.

— Не только потому! — вставил гирляндный светлячок, безнадёжно запутавшийся в паутине и тщетно пытавшийся освободиться. — А главным образом… мпф… потому что твой укус так ядовит… нгх… что от него глаза выскакивают из орбит. И за считаные минуты… хрм… умираешь, если тебя срочно не доставят в институт тропической медицины. Вот почему у большинства людей… нгх… возникает эта якобы совершенно иррациональная боязнь пауков, которая, если подумать, вполне понятна. Хрм-м… Я хочу сказать: ты пожираешь своего супруга сразу после спаривания. А детей — после родов.

— Туше! — без обиняков признала серебряная вдова. Но добавила: «Ну и что? Такова уж моя природа». Она отмахнулась четырьмя ногами. «Этот идиотский рефлекс! Ничего не могу с ним поделать. Но я вот о чём: надо любить себя такой, какая ты есть. Принимай себя — вместе со всеми своими маленькими странностями. Всё остальное — саморастерзание».

— Она хочет сказать: лучше растерзать других, чем себя! — крикнул пойманный светлячок. Смех его прозвучал горько.

— Мясо или не мясо? — вздохнула Цветуня. — Вот в чём вопрос. Но как мне уважать себя, если мне жизненно необходимо есть мясо? В мире, где уже есть рестораны, подающие исключительно блюда из плодов, добровольно упавших с дерева?

— Да, я тоже об этом слышала, — сказала грузная трёхрогая анаконда, тяжело перекатываясь через громадный воздушный корень. — В Бауминге есть заведение под названием «Ленивая помидорина». Я и сама люблю иногда перекусить падалицей. По крайней мере, всегда есть гарантия, что она как следует дозрела, и желудок не испортишь, как от этих зелёных…

— Ну прекрасно — от мяса отказываетесь! — перебила её роскошная орхидея. — Зато пожираете растения, лицемерные трюфельные свиньи! И насколько же это экологично? Мы, растения, производим весь кислород на этой планете! Из нас получают лекарства от всевозможных болезней. И что нам за это? Веганские котлеты? Не смешите меня!

— Вот именно! — поддержало её фиговое растение по имени Ficus microcarpa. — Флора появилась задолго до фауны, это официально установленный факт! Животные совершенно неэкологичны и асоциальны. Они пожирают друг друга, а потом при выделении производят метан. Растения вообще ничего не едят и не гадят в лесу, как эти свиньи! И никого не убивают — разве что те настолько тупы, что сами нас съедают, когда мы ядовиты. Или такие, как Цветуня.

— Точно сказано! — согласился бледный поганец. — Что в животных такого уж безумно ценного, чтобы их защищать? Эта планета чертовски долго прекрасно обходилась вовсе без всякой живности. Повсюду одна ботаника. А потом появились животные — и пошёл один провал за другим: трилобиты, Anomalocaris, плоские черви, Hallucigenia, древние акулы. Позднее мамонты, квагги и додо — сплошные неудачники! Или динозавры — слишком большие, слишком глупые, слишком опасные. Кто-нибудь по ним нынче скучает?

— Вообще-то ты вовсе не растение, — вставил шуху, сидевший высоко между деревьями на провисшей лиане. — Ты гриб. Вы, Fungi образуете, строго говоря, отдельное третье царство форм существования, которое, согласно новейшим данным, даже ближе к фауне, чем к флоре.

— Третье царство? — спросила радужная гусеница-гармошка, которая рядом с трудом окукливалась на большом листе филодендрона. — Только для грибов? По-моему, это звучит как-то фашистски.

— Я бы с радостью питалась по-вегетариански, — попыталась Цветуня вернуться к своей настоящей теме. — Но с точки зрения физиологии питания это просто невозможно.

— Это не просто невозможно, — подтвердила орхидея, росшая прямо рядом с нею, — это было бы ещё и абсолютно отвратительно. Растение, питающееся себе подобными, — это каннибализм.

— Я прекрасно это понимаю, — вздохнула Цветуня. — Поэтому я попробовала лечебное голодание. При этом практически совсем ничего не ешь. Но, к сожалению, так можно лишь некоторое время. Максимум четыре недели.

— Всё зависит от обмена веществ, — возразил аллигатор-бревно в болоте, которого до сих пор все принимали за поваленное дерево. Цапля, сидевшая на нём, с криком взлетела, и большинство животных на поляне пронзительно завизжали, когда он подал голос. — Четыре недели ничего не есть для меня почти что обжорство. В среднем я ем раз в два-три месяца —