Единорожек, который хотел жить задом наперёд - Вальтер Моэрс

Гарри был одним из множества рабочих в улье медоносных пчёл; его большой и совершенно несбыточной мечтой было однажды стать пчелиной королевой своего государства. Чтобы это компенсировать, на выступления группы он порой одевался так, что даже для рабочей пчелы и, по правде говоря, даже для эстрадного артиста это выглядело чересчур броско, гламурно и женственно. Его друзья считали это совершенно нормальным и даже полезным для сценического шоу, но иной раз грубые и нечуткие посетители Какоки из-за этого цеплялись к нему или высмеивали его. Однажды жук-навозник, уже изрядно перебравший, выкрикнул во время концертной паузы: «Эй, Гарри, забудь! Ты никогда не станешь пчелиной королевой!» В таких случаях всегда вмешивался Ларри. Как демонская оса, он от природы обладал вспыльчивым и воинственным нравом и особенно любил связываться с насекомыми и прочими животными крупнее себя. Он подошёл к краю сцены и крикнул: «Закрой своё грязное позорное рыло, лесной тролль, который катает дерьмо! Не то спущусь и набью его твоими же катышками.»

После этого обычно воцарялась тишина, потому что почти все животные на поляне, даже самые огромные, смертельно боялись Ларри. У демонской осы имелось ядовитое жало, чей укус почти для любой замонийской формы существования был опасен для жизни — а если и не убивал, то как минимум мог свести с ума. Поэтому никто, кто был в своём уме и хотел в нём остаться, с Ларри не связывался.

— Да брось ты его! — сказал Гарри, презрительно глядя на жука-навозника. — Это просто идиот. Я пчелиная королева в теле рабочей пчелы. Такие, как он, этого никогда не поймут. Однажды ты свяжешься с кем-нибудь тебе не по зубам — и тогда… Расслабься, амиго!

— До чего же мне хочется ужалить одного из этих идиотов! — мрачно ответил Ларри. — Всего один раз! Просто чтобы знать, каково это — прикончить кого-нибудь.

— Но это же самоубийство, старик! — вмешался Барри. — Если ты воспользуешься жалом, сам погибнешь. У вас, демонских ос, так устроено.

— Кому ты это говоришь, — вздохнул Ларри. — Я рассуждаю об ужалении, как убуфант — о полёте. Мне никогда не узнать, каково это на самом деле. В этом трагедия моей жизни.

— Раз, два, три, четыре… — крикнул Гринго и стукнул барабанными палочками друг о друга, чтобы положить конец неприятной теме. Затем они заиграли следующую вещь.

На репетициях между Гарри и Ларри то и дело вспыхивали горячие творческие споры, главным образом из-за стилистической направленности их песен. Гарри предпочитал мелодичные баллады с легко запоминающимися гармониями, лирическими текстами и влиянием флоринтской оперетты, тогда как Ларри тяготел к более жёсткой манере: большему темпу и более тяжёлым ритмам, циничным текстам и заимствованиям из тревожной фольклорной музыки волынок, арий ужасок и ангажированной протестной басотрясной музыки мидгардских гномов.

Из этих совершенно противоположных представлений о музыке рождались интересные, многослойные песни с резкими изломами и внезапными поворотами, криптическими текстами и кривыми аккордами; благодаря стилистическому разладу они были куда оригинальнее произведений других групп, выступавших в Какоке, например Фрэнки Таракан и Доильщики тлей, Поющие сверчки или Тарантула.

Особенно такие песни, как «Маточное желе», «Хлорофилловый сад» или «Эй, мистер Шмель, пожужжи со мной!», были вехами прогрессивной насекомой музыки Большого Леса. К несчастью, гости не слишком это ценили и часто сопровождали выступления Четырёх музыкальных зверей, опередивших своё время на световые годы, свистом, выкриками с мест и требованиями сыграть польку или марш.

Больше всех от этого страдал застенчивый и не слишком пробивной Барри, который предпочёл бы избрать более альтернативный и коммерческий музыкальный путь. Ему ни разу не удалось отстоять свои песенные идеи перед властной критикой Гарри и Ларри.

— Опять одна из твоих вечнозелёных? — всякий раз издевались оба, когда он хотел прожужжать им свои новейшие сочинения. — Ещё одна прилипчивая песенка? — Потом Гринго по-дурацки хохотал, а совершенно разочарованный Барри снова убирал свои композиции в ящик.

У самого Гринго вообще не было собственных творческих амбиций. Ему хватало того, что на каждом концерте он мог выдавать как можно более разнузданное барабанное соло, во время которого большинство гостей отправлялись за новыми напитками или в туалет. В остальное время он предпочитал экспериментировать с расширяющими сознание травами, такими как белкантонская белена и гармоническая арфяная конопля, и собирал кастаньеты из каштанов.

В конце концов у Какоки отозвали лицензию на продажу напитков из-за жалоб на нарушающий покой шум. Заведение пришлось закрыть, и у Четырёх музыкальных зверей в одночасье отняли средства к существованию. Они решили распустить группу и разойтись каждый своей дорогой.

Вместе с гусеницей по имени Марти Гарри основал гитарный дуэт Гарри и Марти, исполнявший главным образом чувственные баллады, особенно хорошо принимавшиеся женской публикой. Но вскоре им пришлось переименоваться в Мэри и Гарри, после того как Марти превратилась в бабочку. С тех пор на выступлениях Мэри получала заметно больше внимания, чего Гарри долго выдержать не смог. Была ещё последняя гастрольная поездка, сопровождавшаяся диссонансами, а затем дуэт распался. Впоследствии Мэри сделала короткую посредственную сольную карьеру, прежде чем угодила в сеть ловца бабочек и была препарирована. Гарри немедленно и окончательно завязал с музыкальной карьерой и вернулся в свой улей.

Демонская оса Ларри выступал как оркестр из одного исполнителя и однажды связался с ринослоном — одним из самых крупных и сильных созданий Большого Леса.

Ринослон вовсе не замышлял ничего дурного и хотел лишь пересечь поляну, но этим помешал одному из выступлений Ларри, который после распада группы страдал от неконтролируемых приступов ярости. Слово за слово, и Ларри в первый и последний раз пустил в ход своё ядовитое жало. Жизни лишились не только ринослон, но и Ларри.

«Теперь я наконец знаю, каково это — прикончить кого-нибудь», — предположительно, таковы были его последние слова. «Но оно того не стоило. Чёрт, я вообще ничего при этом не почувствовал.»

Гринго экспериментировал с расширяющими сознание наркотиками и медовым ликёром ещё больше прежнего и кончил уличным музыкантом, который кое-как имитировал на пустых ореховых скорлупках соло легендарных барабанщиков. Стоило только угостить его чаем из белены, и он выкладывал историю группы Четыре музыкальных зверя от основания до распада: «Тогда мы были лучшей группой Большого Леса! — всякий раз заканчивал он свой рассказ. — Но, к несчастью, никто, кроме нас, этого не знал. Потом мы распались.»

Из всех четверых самый заметный