В крепости Чёрного Пламени (Блэкфайр) - Энтони Райан

следовало, и был подхвачен ураганом Лорвета, отбросившим его в толпу упырей, заполнивших ворота. Прежде чем Гайм бросился внутрь, а остальные задвинули импровизированную дверь, он успел заметить, как мужчина взмахнул руками и исчез в темной, мечущейся толпе, его крики, к счастью, были недолгими.

Глава девятая

Бдение призрака

Они укрепили балки на двери всеми досками, какие только были в башне, Тухмель достал откуда-то молоток и гвозди, чтобы сколотить наугад конструкцию, в то время как Гайм, Орсена и Ансельм прикладывали все силы, чтобы удержать ее закрытой. Как только был забит последний гвоздь, барьер задрожал, поскрипывая и постанывая под неослабевающей яростью монстров снаружи.

"Сколько часов осталось до рассвета, как вы считаете, капитан? спросил Тухмель, вытирая ладонью пот и красную грязь со лба.

Слишком много, но Гайм этого не сказал. По его подсчетам, время было лишь немного за полночь, а значит, до рассвета далеко. "Скоро мы будем считать трупы в утреннем тумане", - солгал он с ворчливой уверенностью. "И все же, сержант, было бы неплохо проверить бочку с водой".

Тяжелая челюсть мужчины задвигалась, когда он попытался справиться со страхом, а в глазах появилось выражение, которое Гайм видел у многих солдат: виноватое облегчение, возникающее после того, как он выжил в битве, в которой погибли его товарищи.

"Мои ребята... - начал он, но голос быстро затих, а он застыл и двинулся к бочке с водой.

"Если ты не возражаешь?" спросил Гайм, поворачиваясь к Орсене и указывая на дверь.

"Ниже достоинства Ультрии из Атерии - опускаться до роли привратника", - ответила она с сарказмом. Ее веселье быстро улетучилось, когда от еще более интенсивного стука по деревянным перекрытиям пробежала тревожная дрожь. Вздохнув, Орсена прижала руки к балкам и пробормотала: "Один из них укусил меня, знаешь ли". Она кивнула на предплечье, которое, насколько мог судить Гайм, оставалось таким же бледным и безупречным, как всегда.

"Я почувствовала это, - нахмурившись, продолжила она. "Было очень больно. Но, как видишь, ни крови, ни следов. Я задаюсь вопросом, Ваше Высочество, действительно ли могу умереть, и это пугает меня больше, чем любая другая мысль, которая когда-либо приходила мне в голову".

Различные бессмысленные заверения и несколько жестоких острот пришли ему на ум, когда он посмотрел на ее опущенное лицо. Даже пораженное горестными размышлениями, оно сохраняло ту же почти абсурдную красоту, которая выдавала в ней нечто нечеловеческое, нечто, что могло бы перерасти в чудовище, если бы демон в клинке когда-нибудь завладел ее душой. Впрочем, то же самое относилось и к нему на протяжении многих лет.

"Если мы переживем это, - сказал он, - я не сомневаюсь, что наша миссия проверит эту теорию до конца".

На ее губах мелькнула улыбка. "Вы произносите такие зажигательные речи, Ваше Высочество. Теперь я понимаю, почему вас сделали королем".

Гайм негромко рассмеялся. "Я должен посоветоваться с Лексием".

"Этот звук", - сказала она, и веселье исчезло с ее лица. "Когда наши мечи встретились. Что это было?"

"Не знаю. Я еще никогда не скрещивал меч с другим проклятым клинком".

"Они услышали его, мертвые. Это как-то повлияло на них, заставило их колебаться".

"Тогда мы можем использовать это, и столкновение трех клинков может привести к чему-то еще более мощному. Уверен, у Лексия найдется пара мыслей, которые могут оказаться полезными".

Когда он направлялся к лестнице, ведущей в склеп, его отвлек вид покрытой потом фигуры Гэлвина. То, что оруженосец так долго цеплялся за жизнь, свидетельствовало о его поразительной стойкости, но, судя по все более прерывистому дыханию и неровному вздыманию груди, конец был близок. Отец Лотар сидел рядом, продолжая прижимать влажную прохладную ткань к измученному лбу умирающего. Гэлвин что-то невнятно бормотал, его лицо было серого оттенка, что придавало ему больше сходства с хищными тварями снаружи.

"Уилл..." Гэлвин застонал, запрокинув голову и моргая невидящими глазами. "Ты выслушаешь мои... откровения, отец?"

"Конечно, сын мой, - заверил его Лотар, беря оруженосца за руку. "Мы обойдемся без формальностей, а? Просто говори по душам и знай, что Воскресшие все простят".

"Они... могут", - прошептал Гэлвин. "Но простит ли он? А она... Эльсинора?"

Весомость, с которой он произнес это имя, заставила Гайма приостановиться. В произнесении одного имени можно услышать многое: тоску, потерю, сожаление, преданность. Гайм слышал все это сейчас, как когда-то слышал в своем собственном голосе, когда говорил о жене, которую потерял в церковном пламени.

"Ты примиришься со всеми", - сказал Лотар. "В Высших Сферах".

"Она узнает, что я потерпел неудачу..." Осунувшееся лицо Гэлвина внезапно оживилось, чувство вины и страха добавило блеска в его ранее потускневшие глаза. "Она будет винить себя. За то, что потакала Ансельму... за то, что заставила меня пообещать оберегать его. Но это не так, отец. Я бы приехал, даже если бы... она не пожелала этого. Но она так плакала в тот день, когда мы уезжали... оплакивала свою ненавистную мать, из-за которой мы оказались на этом пути. Оплакивала Ансельма и его слепую преданность... оплакивала нас. Ради любви, которую мы разделяли... и скрывали… Я не хочу, чтобы она плакала, отец".

Тихий выдох привлек внимание Гайма к Ансельму, стоявшему неподалеку с бесстрастным лицом и смотревшему на Гэлвина немигающим взором. Было ясно, что он слышал каждое слово.

"Я поступил... неправильно, отец", - взмолился Гэлвин, вцепившись руками в рукава рясы священника. "Предал своего единственного настоящего друга... человека, которого я называю братом. Так много раз... Я хотел сказать ему... но боялся, что он сделает. С собой... с ней..."

Чувствуя дискомфорт от своего вмешательства в чужую жизнь и заметив, как мрачный румянец начинает заливать лицо рыцаря, Гайм отвернулся и стал спускаться по ступеням в склеп. Если Ансельм решит убить своего оруженосца, это, по правде говоря, будет милосердием.

Сначала он подумал, не сбежал ли Лексий из склепа и хранилища, поскольку ученого нигде не было видно. Однако шорох ткани и скрежет металла о камень привлек его внимание к дальнему концу зала. Лексий стоял на четвереньках и обтесывал острием Зуба Кракена основание