Капан - Сероб Хачатрян

пожать друг другу руки, и тогда они помирились по-настоящему. Обидно было только, что прабабушка Арекназан не разрешала включать этот магнитофон, потому что почти целый год после смерти Гарегина-папи семья жила в кромешном трауре с закрытыми зеркалами и задернутыми занавесками.

«Солярис» Лема был издан в СССР в 1964 году, армянский перевод книги появился только в 1968-м – его Геворгу-хопарю и подарил Арцвик. Этот роман вызвал в дяде бурю негодования – из-за смысловых совпадений с его рассказом дядя уверовал, что в издательстве «Армянский писатель» трудятся негодяи. Он написал письмо в журнал «Знамя», в котором отчитал редакционную коллегию за то, что те воспользовались его идеей. Вскоре пришел ответ: Геворгу-хопарю прислали издание романа «Понедельник начинается в субботу» с дарственными надписями обоих Стругацких; одно послание от братьев было написано по-русски и носило утешительный характер (что-то типа «не грусти, пиши еще»); а вот текст второго послания дядя запомнил наизусть и навсегда, потому что оно было написано по-армянски и, как всем пытается доказать дядя, хвалебно: «Дорогой Геворг, случайные совпадения – это лишь случайные совпадения». Дядя с энтузиазмом сел читать книжку Стругацких и напоролся в ней то ли на описание некой планеты, ведущей себя как человек, то ли просто на выражение «планета с человеческим лицом», он уже точно и сам не помнит. Но помнит, что накатал в «Знамя» еще одно письмо: дескать, дорогая редакция, ваши авторы эксплуатируют труд славных советских пионеров. На это дядино письмо никакого ответа не последовало, но зато долгое время Геворг-хопарь слыл в Капане гением, у которого весь мир тырит идеи[27].

Окрыленный похвалами, дядя окончил школу с отличием и приступил к тренировкам по волейболу: летом в Ереване намечались пионерские игры. Геворг-хопарь был в основном составе и главным пасующим, а мой отец сидел в запасе (Вардкез тоже был в обойме, а вот из друзей отца там никого не оказалось). В первой же игре, которая проходила не на дощатой поверхности, а на гравийном покрытии, дядя, рванув за мячом, разодрал себе колено до кости так, что Горгому-папе уже во втором периоде пришлось его заменить. За восстановление дяди взялся Илья Айпетич, поехавший на соревнования в качестве врача-массажиста – второго тренера. Дальше отец играл на дядиной позиции – и вывел команду в финал, где капанцам предстояло встретиться со сверстниками из ереванской школы имени Спандаряна (всего было восемь команд и четыре из них – столичные). К последнему матчу дядя поправился, тренер решил вернуть его в команду, а отца моего выпускал два раза за период – и то, когда мяч находился на подаче у соперника. В итоге капанцы выиграли, Геворг-хопарь как капитан первым поднял кубок над головой, а Горгома-папу неофициально признали лучшим игроком турнира.

После этого команду вывезли на заслуженный отдых к озеру Севан, где отец в тринадцатый раз сломал себе нос: впервые выпил и, стоя на берегу, решил совершить прыжок рыбкой, уткнулся носом в дно и потерял сознание. Когда его вытащили на берег, помыли и залатали, он уже брыкался. Рядом появился Илья Айпетич с тарелкой жареной рыбы ишхан. Пока Горгом-папа ел рыбу и ругался на всех, что у него украли победу, которую он заслужил больше других, московский хирург рассказал ему о смысле существования для людей рыбы ишхан. Ишхан – это обычная лососевая форель, которая водится только в Севане, и единственное, что ее отличает от прочих, – строптивый и свободолюбивый характер. Говорят, эта рыба чувствует смерть и ранить ее (подцепить на крючок, например) практически невозможно: либо ты ее убьешь, либо она сама себя. Илья Айпетич тогда принес удочку, насадил на крючок наживку, велел: «Смотри» – и долго еще рассказывал, какой длины и веса бывают эти рыбы. Скоро удочка задергалась, и у московского хирурга началась битва с клюнувшим ишханом. И когда уже Горгому-папе показалось, что рыба никуда не денется, ишхан выпрыгнул из воды, сорвался с крючка и – хлясь! – размазал себя о прибрежный камень, оставив от себя одну лишь слизь. Эту историю мой отец часто, выпив, рассказывал друзьям и каждый раз после паузы добавлял, что вообще, если и жить, то только как ишхан.

Глава 24

Прости, дело уже не только в тебе

Геворг-хопарь тогда увлекся группой «Битлз» и ходил по Капану как нормальный человек – с рентгеновскими пластинками под мышкой и обсуждая с Сильвой past perfect. В это же время мой отец несколько раз в месяц менял прически, бороду и девушек и был озабочен поиском черного приталенного пиджака с одной пуговицей. Но одна мысль беспокоила братьев в одинаковой степени – вопрос радости их младшей сестры Арменуи, которая до сих пор была несчастным ребенком.

Еще при жизни Гарегина-папи ее отдали в танцевальный кружок, и это при том, что она была крупным ребенком, а если и унаследовала что-то от отца, то явно ноги. Поэтому, несмотря на все стремление, с балетом у нее слабо получалось. Горгом-папа вспоминал, что в лицемерных попытках проявить сочувствие к несчастной сестре заставлял ее целый день носить его ботинки, нагруженные шурупами, – уверял, что с тяжестью ноги сильнее притянутся к земле и выпрямятся. Когда тетя ложилась спать, отец книгами припрессовывал ей ноги и заставлял лежать так всю ночь и не двигаться. Однажды прабабушка Арекназан и вовсе застала Горгома-папу с Герасимом, когда они вытягивали тетины ноги в широченный шпагат, – Арменуи-кхокурь при этом рыдала, но просила ребят сильнее напрячься. «Такими культями только лошадь обхватывать», – шутили отцовские друзья, и к восьми годам тетя стала лучшей всадницей в районе – то ли благодаря хитрой форме ног, то ли еще чему, но в год смерти Гарегина-папи она получила грамоту. А уже к двенадцатилетию (это в 1970 году) грезила о собственном коне – и именно это ее желание в очередной раз сблизило Горгома-папу с Геворгом-хопарем, потому что «лучшей сестре – лучший конь».

В подростковом возрасте отец лишился невинности, когда приглянулся взрослой карабахской школьной учительнице, которая приехала погостить в Каджаране у младшей сестры. Преподавательница эта выследила Горгома-папу, увезла на выходные на дачу мужа, где мальчик стал мужчиной. И когда братья обсудили, что сестре во что бы то ни стало нужно купить на день рождения лошадь, то решили обратиться к первой женщине Горгома-папы, оказавшейся единственной знакомой из Карабаха, где, как все думали, разводят лучших гнедых во всем Закавказье. А она еще имени своего не назвала, но упомянула, что муж ее коневод. Не подумав даже о том, где они потом эту лошадь будут держать, братья наскребли 500 рублей (рассказывая ту же историю, Горгом-папа утверждал, что денег у них от силы было рублей сорок) и