Капан - Сероб Хачатрян

новом зале Дома культуры прошла торжественная церемония, на которой Сати-тати и всему коллективу больницы был вручен орден Трудового Красного Знамени. Этого в общем-то ничем не примечательного события ждал весь город: Ско разнес слух, что на это мероприятие в Капан должен приехать Шарль де Голль. И здесь следует ненадолго вернуться в прошлое, чтобы было не так удивительно, почему все ему поверили.

Согласно одной легенде, в селе Каварт (на северо-востоке от Капана) в начале XX века работали французские золотоискатели, среди которых были, как вспоминали старейшины, отец и мать будущего президента Пятой республики. О том, что здесь некогда были такие гости издалека, свидетельствуют две фразы в местном диалекте с использованием слов, похожих на французские артикли: «тала ляля» и «тала лиля». «Тала ляля», как я понял, было издевкой-ответом на все непонятное, что капанские жители слышали от приезжих иностранцев. Это «тала ляля» со временем приобрело даже смысл: как говорили местные, армянам приходилось работать у заносчивых, наглых и, разумеется, не желавших ничего делать французов – их ненавидели и передразнивали. Типа: «Что сказал этот гребаный лягушатник?» – «Да опять отмазывается, тала ляля свои разводит». С тех пор «тала ляля» заменило в городе любое слово, когда кому-либо нужно от чего-то откреститься. «Я ни в чем не виноват», «Это так и было до меня», «Я тут совсем ни при чем» и тому подобное заменила одна «тала ляля». Кроме того, капанцы придумали ироничный ответ, если кто-нибудь говорил «тала ляля», – «тала лиля» – и очень гордились, что ни в одном другом армянском диалекте нет похожей и столь же сочной конструкции. Паразитируя на этом французском мифе, Ско выкатил в город еще и подозрительный черный импортный автомобиль, который, нигде не останавливаясь, просто наворачивал круги по центру, и все считали, что это де Голль катается и за всеми наблюдает.

Еще одно странное событие произошло в тот день: вершина Хуступа, как вулкан, задымилась, и издали казалось, что с нее стекает лава. На самом деле, это те же ребята-с-моста подняли на гору кучу покрышек и подожгли, но жители города увидели в этом предзнаменование.

В тот весенний день ордена и знамена вручали до позднего вечера, но все ждали с минуты на минуту появления де Голля, который все объяснит, возьмет власть в Капане и сделает всех счастливыми. По такому случаю даже высшие партийные чины напряглись: все хотели увидеть французского президента, но на всякий случай усилили наряды милиции.

А дождались того, что в душный зал ворвался Убо, нервно теребивший газетную вырезку в руках. Он, расталкивая орденоносцев, забрался на трибуну, поправил микрофон, налил себе воды из графина и крикнул: «Де Голль умер!» Люди было ахнули, кто-то даже успел заплакать, но Убо перекричал ревущую толпу: «Да он еще в 70-м году умер!» – после чего пустил по рукам вырезку некролога из старой газеты. Тогда даже те, кто мгновение назад обливались слезами, тут же истерично засмеялись. Как потом оказалось, газету с некрологом Убо дал Ско – так он поиздевался над жителями города, ради чего, собственно, и пустил иномарку колесить по Капану. Такого издевательства не вынес один из дальних родственников Кармена – его хватил сердечный приступ. Кармен пожалел, что занимается с дружками глупостями, и решил, что пора ему жениться.

Основные заботы по этому случаю легли на плечи Назик; ее шестнадцатилетняя дочь Асмик и собиралась замуж за Кармена, но должна была сначала переименоваться в Меломанию. Было семейное обсуждение, на котором пьяный Горгом-папа утвердил: если его друг так хочет, то пусть Асмик станет хоть Македонией, никто от этого не пострадает, а даже наоборот – часть родни перестанет друг друга путать и будет от этого только счастливее. Было решено, что в конце мая Назик, Асмик и Кармен поедут в Ереван, где подадут бумаги на смену имени. Назик, работавшая в капанском загсе, всех уверила, что с ее-то связями проблем с этим не возникнет.

В день выезда в Ереван приболел Арцвик, поэтому подвезти их взялся степанакертский друг Ско Зеро. Он их довез до армянской столицы, где они подали документы на смену имени, а на обратном пути на серпантине машина, в которой все они ехали, была буквально изрешечена трубами и балками, вывалившимися из едущего впереди грузовика. Зеро, Назик и Асмик скончались на месте (отец мне потом рассказывал, что одна балка одновременно проткнула голову Зеро и вошла в живот Назик, сидящей на заднем сидении, а другая только разорвала ухо Кармену, но пришлась прямиком в сердце Асмик).

С многочисленными ранениями Кармен был доставлен в травматологическое отделение больницы, где работала Сати-тати, и пролежал там три месяца. На похороны всех остальных приехал Геворг-хопарь из Еревана. Сати-тати рассказывает, что ее на работе часто задаривали подарками в виде разного рода алкоголя в знак благодарности – как правило, дорогим коньяком. И вот Горгом-папа настолько ушел в бессознательное состояние после смерти тети Назик и двоюродной сестры Асмик, что бабушка, всякий раз возвращаясь с работы, полученный в подарок коньяк выливала в реку Вачаган, чтобы отец его не выпил. В какой-то момент Горгом-папа даже перешел на медицинский спирт, хранившийся дома на всякий случай, что привело к огромному скандалу: Сати-тати снова начала орать «сыктирь», и Горгом-папа переехал жить в предоставленную Ско комнату при ресторане, где ему и так бесплатно наливали. Отец, сидя в этой своей комнате не нашел себе лучшего занятия, чем начать выжигать по дереву: он несколько недель работал над полотном, на котором была изображена голая Софи Лорен, держащая на отлете сигару.

Закончив эту работу, отец пошел на разговор с Геворгом-хопарем в ресторан «Зангезур». Там дядя на правах старшего брата принялся поучать моего отца, надеясь, что может того вразумить. В конечном счете они оба порядочно нажрались и пошли в обнимку гулять по городу, распевая дурацкие песни, среди которых, как вспоминает дядя, была и известная армянская опера «Аршак Такавор» («Царь Аршак»). Примерно на этой песне они вышли на улицу Унана (это чуть дальше центра – туда отец, считавшийся «центровым», практически никогда не совался), и Горгом-папа отошел отлить, а Геворг-хопарь, прислонившись к какому-то столбу, самозабвенно блевал.

Вот тут-то, пока Горгом-папа, стоя чуть поодаль с расстегнутой ширинкой, напевал оперную партию, дядю окликнул Гамлет (прогуливающийся в окружении, как вы помните, Офелии, Эмилии, Ваче и Белы-мамы). Он обозвал Геворга-хопара мудаком за то, что тот мало того что нажрался в той части города, которая ему не родная, так еще и блюет там. Геворг-хопарь, вытерев лицо, тоже за словом в карман не полез и начал в ответ орать что-то типа: «Что вы за