Полночный поезд - Мэтт Хейг

Иногда она смеялась просто ласково, а иногда так, что он чувствовал себя немного глупо. Это был, как он однажды сказал ей, такой смех, каким награждают собаку, когда та утащила ботинок и где-то его спрятала. Но ему все равно нравилось.

Они стали своим собственным островом посреди шторма. И он чувствовал себя счастливчиком уже от того, что был с ней. Она была теплой, как июнь, твердой, как сталь, и смешной, как никто другой.

Он видел, как они беседуют в пабах за пивом и джином. Видел, как она встречает его у магазина в конце рабочего дня. Видел, как они болтают во время вечерней прогулки по городу, когда решили спуститься в бетонный подземный переход, который тогда казался конструкцией из будущего.

Они разговаривали и разговаривали, словно их отношения были просто нескончаемым диалогом. Она многому его научила, он помнил. Рассказывала о природе. Знала названия каждого дерева, растения и цветка, и произносила их так, словно давно с ними дружила.

Они гуляли по парку Эндклифф, и она указывала на всё подряд, от плакучего бука до боярышника и кизильника.

Тогда-то он и понял, что такое настоящая любовь.

Она была смыслом.

Это было то состояние, когда кто-то другой важнее его самого, даже несмотря на то, что дни они проводили не вместе, несмотря на то, что он усердно работал, чтобы сделать «Багдейл» успешным. Он был амбициозен – хотел иметь лучший книжный на севере Англии, – но тогда его амбиции шли рука об руку с его любовью. Он никогда не был один. Он был с ней, даже когда не рядом.

Но это и давалось ему тяжело. Его инстинкт подсказывал полагаться только на себя, но почему-то в свои двадцать с лишним он был достаточно смел, чтобы любить по-настоящему. Чтобы вынести центр собственного мира за пределы себя. Чтобы его уверенность зависела от кого-то другого. В этом заключался риск, но и красота. Любовь придала миру реальность и помогла ему перейти от внутренней печали к внешним заботам.

С ней Уилбур замедлялся. С тех пор, как умер Даги, его мысли текли хаотично, как предложение без знаков препинания. А Мэгги дала ему запятые и точки. И, возможно, пока Уилбур смотрел на эти эпизоды, он тем самым замедлял ход поезда.

Молодое «я», за которым он наблюдал, испытывало нечто настоящее, опасное и прекрасное. Какое-то смещение гравитации, стремительное притяжение ее орбиты. Она чувствовала к нему то же самое, и это вселяло в него ощущение ответственности: если он был ее миром, то должен сделать все, чтобы этот мир стал хорошим. Поэтому он изо всех сил трудился в магазине. Он хотел, чтобы она им гордилась.

Они были принципиально разными людьми, но оставались вместе.

Мэгги могла плыть по жизни и счастливо следовать любому направлению, куда бы ни дул ветер, и каким-то образом приземляться там, где нужно. Уилбуру же нужна была постоянная сосредоточенность, цель, к которой нужно стремиться, ощущение того, что он работает над общим будущим, иначе потеряется во тьме.

Он увидел, как «я» внезапно проснулось.

Дух вдруг вспомнил. Ярко и отчетливо. Ему приснился кошмар о Даги и аварии. Его тело у дерева. А само дерево превратилось в какое-то чудовище. Темное и обгоревшее, словно из угля; ветви тянулись к Уилбуру и обвивали, как лианы, перекрывая дыхание. Этот кошмар снился ему уже много раз, но впервые рядом с ней.

Мэгги положила руку ему на грудь.

Дух не слышал слов через окно поезда, но помнил их разговор.

– Все хорошо, – сказал он.

Она смотрела на него в почти полной темноте комнаты внимательными глазами художницы.

– Так не обязательно должно быть всегда, – ответила она, чувствуя, как бешено колотится его сердце. – Даги приснился?

– Нет, – соврал он. – Нет, уже не помню, что это было.

* * *

Со временем кошмары прекратились, и он почувствовал себя как никогда смелым. И благодаря этой смелости больше не боялся отдать себя ей. Погружение в новое чувство казалось бесконечным: стремительность его любви переплеталась с восторгом от того, что книжный магазин процветал, словно все происходило под действием одной нарастающей силы. И то, и другое, не соперничая друг с другом, придавало уверенности, которой ему так не хватало. Он все еще не мог спокойно пройти по Эклсолл-роуд или мимо платана, рана не затянулась, но он был настолько увлечен другим, что не тревожил ее. Их любовь стала для него одеялом, в которое он надежно закутался. И вот, на мимолетное мгновение, примерно с 1972 по 1974, Уилбуру показалось, что он наконец-то понял, как жить.

Сад любви

Поезд высадил Духа у паба.

«Черный лебедь».

Уютный паб с камином.

Мужчины, только что отработавшие смену на сталелитейном, сидели за столиками, курили сигареты, играли в домино и обсуждали скачки, футбол и похолодание.

И тут он увидел себя.

Он разговаривал с лысеющим полуседым мужчиной с густыми бакенбардами и как будто бы слишком широко расставленными глазами. Мужчина походил на грустного барсука. Отец Мэгги, Альфред. На нем все еще была его зеленая рабочая форма, в которой он убирал мусор и ухаживал за клумбами в парке Эндклифф.

Они пили «Гиннесс» и ели свиные шкварки. Альфред, потягивая пиво, рассматривал Уилбура, как будто подвергал его испытанию. Честно говоря, Уилбур так и чувствовал себя большую часть вечера: словно его внимательно оценивают. Не то чтобы Альфред задавал массу вопросов. На самом деле, он вообще мало говорил. Тщательно подбирал слова, словно тратил их, как деньги, которые не вернуть. Но Дух оставался неподалеку, наблюдал – и помнил – как Уилбуру удалось постепенно завести с ним дружбу.

– Мэгги очень талантливая, – сказал Уилбур. – Ее рисунки великолепны.

– Боюсь, это она не от меня унаследовала, – сказал Альфред, отправляя в рот свиную шкварку.

– Значит, вы не особо увлекаетесь искусством? – весело спросил Уилбур. Даже слишком, осознал он, когда уже задал вопрос.

– Нет, – пожилой мужчина покачал головой.

Повисла тишина. Гость за соседним столиком победно стукнул по столу костяшкой домино. Дух подумал о своей матери, разносящей пиво в «Портрете королевы» на другом конце города. Вспомнил, что не хотел назначать встречу там. И выбрал это место. Признак того, что он так и не стал настоящим мужчиной, подумал Дух. Признак, что он все еще остается в тени Даги и все еще стыдится – не столько матери, конечно, сколько самого